Персианов и другие...

Октябрь 1889 года. Затонск. Дом прокурора Персианова

      — Ты узнал, где скрывается этот беглый каторжник?       — Да. На Староконюшенном 4, у своего дружка — Калачёва.       — И?..       — Да осторожный он больно… Мой человек видел, как он выходил от Калачёва. Но куда подевался, не сумел проследить.       — Найди другого, более расторопного. И денег не жалей! А то я тебя знаю.       — Обижаете, Иннокентий Михайлович. Заплатил вдвое. Мой человек землю носом рыл и нашёл логово Кулагина. Вот только сегодня промашка вышла… Да вечером вернётся — и мы его…       — Не мы, а ты. Лично и конкретно. Понял? Смотри, чтобы сегодня же всё было кончено.       — Не извольте беспокоиться… батюшка. Всё будет в полном порядке. Трегубов приказал брать Кулагина любым способом. Так что если его пристрелят при задержании…       — Не «если», а «когда».       — «Когда», то никаких санкций не будет.       — Да и я постараюсь со своей стороны. А что Вера Кулагина?       — Ранена тяжело, в больнице… под присмотром доктора Милца: он сегодня дежурит…       — Насколько тяжело?       — Мой человек при больнице сказал, что смертельно. Может, ещё день протянет — это самое бóльшее. Думаю, к утру представится…       — Так. Это хорошо. А что Писарь? Вне подозрений?       — Когда в сестру стреляли, он на заднем дворе был, как и договаривались. Прибежал — она уже кровью истекала. Тут и полиция подоспела со Штольманом. Уж не знаю, кто им сообщил. Еле ушёл…       — Писаря предупредил, чтоб язык за зубами держал?       — Предупредил. Да он сам Штольмана опасается. Говорит, въедливый больно, дотошный. Вопросы такие задаёт, что еле вывернулся, сославшись на незнание. Говорит, боится, что сыщик узнает о том, что он Вере брат родной, и сразу догадается, что он в деле…       — Ах, этот Штольман!.. Он мне самому не понравился, ещё когда дело Матвея Кулагина из архива затребовал, чтоб, значит, понять его… В деле всё подчищено?       — Всё. Не сомневайтесь. Ещё тогда — два года назад. На суде никаких вопросов не возникло… — помолчав, Изварин произнёс: — Правда…       — Что?!. Говори — не томи. Сердце не на месте, — поморщившись, потёр левую сторону груди прокурор: покалывало, словно иголками.       — Помощник Штольмана, некий Коробейников, приходил в прокуратуру, расспрашивал…       — О чём?       — Почему трость Андрея Кулагина в прихожей оказалась, почему Милца не было…       — Чёрт! Прости, Господи! В самое уязвимое место угадал!       — Я его убедил, — усмехнулся Изварин. — Коробейников такой… простодушный! Вопросы задал, ответы выслушал и, извиняясь, удалился, чуть не кланяясь…       — Ты смотри, не обольщайся насчёт его простоты. Мне самому Штольман тоже поначалу показался такой собакой-ищейкой. Потом… Я тут намедни ужинал с полицмейстером в ресторации. Николай Васильевич сетовал, что Штольман и его не слишком-то слушает. Я так понял, что у Штольмана в столице кое-какие связи остались. Он с нами одновременно был в ресторации с фрейлиной Её Величества — Нежинской Ниной Аркадьевной. Так что с ним ухо надо держать востро. — Персианов помолчал, барабаня пальцами по столешнице письменного стола, за которым сидел.  А что, Писарь документы кулагинские все уничтожил?       — Нет. Вы же велели ему их попридержать. Авось, на что сгодятся…       — Вот ведь, — сжал пальцы в кулак прокурор, — извечное русское «авось»! Не зря говорят: авось да небось до добра не доведут… Вели ему их немедленно уничтожить. Да и сам он пусть куда-нибудь… исчезнет на время.       — Да некуда ему деваться.       — Прямо сейчас, слышишь, прямо сейчас отправь человека к нему с запиской. Пусть… сгинет, понял?       — Совсем?       — Лучше совсем. Так спокойнее будет. Если что: на нет и суда нет. Действуй. Не сиди сиднем…       Изварин легко поднялся и вышел: его человек всегда был рядом…       Прокурор остался один и задумался.       Штольман… Штольман — это головная боль. Он далеко не прост, как могло показаться поначалу, и себе на уме… А ум у него есть… Как ловко он нащупал слабое место в деле Кулагина. И до родственных отношениях Веры и Писаря он докопается. И тогда всем не сдобровать. Особенно ему, затонскому прокурору. Тут дело одним порицанием не ограничится, тут судом пахнет. И если не каторгой, то конфискацией в пользу обманутых…       Так. У дочерей их дома останутся. Хорошо, что они оформлены на них, а не на Изварина и прокурора. И наследство жены тоже — дочерям. Он тогда сердился, требовал перевести всё на него до совершеннолетия дочек, но Элеонора настояла на своём. И теперь получается, что правильно настояла…       Так. Теперь деньги, акции, облигации…       Прокурор сдвинул бронзовый чернильный прибор на столе влево — раздался щелчок, и столешница отъехала вправо, открыв неглубокую — на пару папок толщиной — нишу. В ней лежала только одна папка. Иннокентий Михайлович взял её и двинул столешницу влево. Она со щелчком же встала на место. Прокурор раскрыл папку.       Сверху лежал листок: список тех, у кого прокурор получил деньги за решение дел в их пользу. В левом столбике были фамилии — все известные в Затонске. В центральном столбике были суммы, всё больше трёх-четырёхзначные. В правом — список, куда и кому эти деньги пристроены. Здесь чаще всего встречались имена дочерей.       Иннокентий Михайлович прикинул на глаз и в первом приближении выходило до 100 тысяч на каждую. Неплохо, неплохо… Эти деньги не конфискуют: оформлены они правильно, по закону.       У Изварина — 200 тысяч… потеряет… У самого Персианова… Много, очень много… И терять жалко. Ведь по копеечке, можно сказать, собирал… Можно было бы беззаботно прожить до конца жизни, где тепло, солнечно. И лучше за границей. В Италии, например, или на юге Франции…       Прокурор тяжело вздохнул, сложил список и сунул в карман. Надо было вложить эти деньги во что-нибудь такое, что никак конфискации не подлежит. Теперь поздно: Штольман раскопает…       Копатель, чёрт его побери! Никто ему не указ! Принесло его на нашу голову в Затонск! Будь на его месте другой, более послушный и покладистый, всё бы обошлось. Ведь обходилось же с Иваном Кузьмичом! Да и Трегубов тоже, можно сказать, уже приручился…       Персианов захлопнул папку и, проделав ту же последовательность действий, убрал её в стол. Со щелчком столешницы в комнату вошёл Изварин.       — Сегодня же Писарь исчезнет, — ответил он на немой вопрос тестя, — как только уничтожит все документы.       — Хорошо. И ещё: вот что я подумал. Штольман — самая большая помеха. Надо бы и его… убрать.       Изварин замер у кресла, в которое намеревался сесть по возращении в кабинет, но так и не сел. Убрать шестёрку Писаря, мошенника, — это одно, а убрать начальника сыскного отделения, надворного советника из столицы (пусть и сосланного) — это совсем другое! Убийство Веры Кулагиной, коли будет доказано его, Изварина, участие, — это уже десять лет каторги. А докопаются до Матвея Кулагина? Да ещё покушение на Штольмана… Не избежать за такое пожизненной… Леонид Алексеевич глянул на тестя. Тот не убивал саморучно — ото всего отопрётся, благо все законы назубок знает: иначе не продержался бы на своём месте так долго. Если власти, особенно судейские, захотят замять дело, то ему, Изварину, пусть всего и помощнику прокурора, достанется и на орехи, и на… В общем, достанется по самое не хочу.       Да-а… Возможно, не стоило связываться с фальшивыми закладными, да больно уж куш был большой и… лёгкий. Как тогда казалось…       Сашенька Вишневский, который оформил последние их сделки — самые крупные, надо отметить, — возможно, и не догадывался об их криминальном характере, потому и дал пару ценных советов. И Леонид Алексеевич сумел перевести часть средств, к сожалению, меньшую, на имя своей жены. Всё что-то останется на потом. Хотя, если пожизненно, какой прок от этого остатка?       Всё это промелькнуло в голове Изварина в одно мгновенье. Он тяжело сел в кресло, откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и положил руки на колени, сжав пальцы в замок — приготовился к неизбежному: убрать Штольмана придётся ему. Больше некому. Прокурору даже озвучивать это не надо. На руках Леонида Алексеевича кровь Матвея Кулагина и его жены, он пытался убить Андрея, когда тот уносился в коляске от здания суда. Одним убийством больше — одним меньше… Разницы уже никакой.       — И как? — спросил он просто и посмотрел на тестя.       — Завтра я напишу ему и приглашу в прокуратору часам этак к пяти… Он выйдет из управления и наверняка пойдёт пешком: до прокуратуры от управления минут десять ходьбы. А Штольман, — усмехнулся прокурор, — никогда не пользуется служебным транспортом в личных целях…       — Не скажите, Иннокентий Михайлович, — спокойно перебил Изварин, — он иногда отправляет на полицейском экипаже Анну Миронову, чтобы, значит, с ней по дороге чего не случилось. Сам видел не раз.       — Вот как! — усмехнулся прокурор. — Но для себя, насколько я знаю от полицмейстера, он исключений не делает. Так вот. По дороге ему и надлежит встретить свою смерть, — и остро глянул на зятя.       Изварин кивнул и поднялся:       — У меня есть достаточно времени, чтобы продумать все детали этого дела. Доброй ночи… батюшка, — и, поклонившись, пошёл к дверям. Но там остановился и, повернувшись, спросил: — А если кто попробует помешать, того… тоже?       — Тоже.       Дверь за Извариным закрылась, и Иннокентий Михайлович, вздохнув облегчённо, откинулся на спинку кресла. Он не ошибся в молодом следователе пять лет назад. Если удастся убрать Штольмана, пока он не докопался, то всё ещё ничего. Завтра всё решится. Поэтому не стоит так уж торопиться с уничтожением документов. Он вынул бумагу из кармана и ещё раз её рассмотрел. Хотя… вот эту конкретную бумагу стоить уничтожить… и сейф стоит почистить прямо сейчас.       …Прокурор разворошил пепел от сожжённых бумаг в кухонной печи, вернувшись в кабинет, спрятал папку с закладными под столешницу и с чувством исполненного долга отправился спать в опочивальню, как на старинный манер называл эту комнату старенькая нянька девочек Аксинья — теперь матушка Пелагия.       Спал Иннокентий Михайлович Персианов, уже пять лет прокурор города Затонска, крепко, сладко и без снов…