Персианов и другие...

20е декабря. 8 ч утра. Дом бывшего прокурора Персианова

      Елена отложила газету в сторону. Наконец-то ажиотаж вокруг преступления отца закончился. Даже Ребушинский в «Затонском Телеграфе» ничего не написал по этому поводу.       Первые две недели в октябре были самыми страшными для всех Персиановых-Извариных. Следствие вёл сам полицмейстер Трегубов, прокурора прислали из Твери, и такие дела раскрылись! Просто ужас какой-то! Оказалось, прокурор за взятки — и немалые! — закрывал дела в пользу того, кто больше заплатил! Это богатая для репортёров всех рангов тема, которая долго и обстоятельно может мусолиться, обливая грязью не только виновника газетного торжества, его и его близких.       Ребушинский сорвал банк на деле прокурора. Газеты выходили по два раза в день с громкими заголовками и пространными передовицами! Немного поутихло, когда убили столичную мадам-конфидента, потом произошло убийство у Гребневых, нашёлся клад Кудеяра, начали убивать нищих на улицах… Издатель «Затонского телеграфа» не успевал писать и печатать. Дописался даже до «чёрной воронки». И дело прокурора Персианова отошло за задний план. К тому же тверской прокурор — спасибо ему — убедил начальство перенести следствие и всё прочее в Тверь.             Елена вздохнула и открыла ящик письменного стола, за которым сидела. В ящике лежали газеты. Их с октября набралось много, и Елена, недолго думая, вынула всю стопку, положила сверху сегодняшний «Затонский Телеграфъ». Пора сжечь всю эту макулатуру…       Дровяная печь на кухне с удовольствием приняла в топку бумагу. Газеты горели ярко, освещая лицо Елены. Она бросала по одной и думала о своём…       Когда обоих: мужа — за покушение на Штольмана, и отца — за подлог документов арестовали, — Елена нашла у мужа в тайнике список сделок и цифрами взяток и «благодарностей» и пришла в ужас. А ещё она заглянула по своей привычке всё всегда доводить до конца в российские законы. Мужа её ожидала каторга, возможно, бессрочная, а отца, в лучшем случае: «арестантские роты, год тюрьмы, лишение места или штраф в четырёхкратном размере взятки». В худшем: могла наступить имущественная ответственность — читай конфискация.       Тверской следователь уверял Елену при последней встрече, что сделает всё возможное, чтобы суда не было: даже в обер-прокурору подал прошение… Елена слушала его, кивала в нужных местах, и ловила себя на том, что отца она не любит. Не то, что матушку — Элеонору Эдуардовну. А почему?       Елена кинула в топку последние газеты. Они ярко вспыхнула и стали сворачиваться и чернеть…       Сколько ей было? Пятнадцать?.. Нет, четырнадцать, а Тамарочке — четыре годика. Елена случайно подслушала разговор матушки с отцом, из которого узнала, что младшая сестрёнка Тамарочка родилась после поездки матушки на курорт, где у неё, по словам отца, был роман. Матушка клялась, что ничего подобного в её жизни не было и Тамара такая же дочь Персианова, как и Елена. Папенька был неумолим: он знал доподлинно, что жена изменила ему. Откуда? Это уже сейчас неважно, сказал отец, он принял Тамару, и для людей она его дочь, но…       Елена не стала слушать дальше, убежала к себе в комнату и проплакала до тех пор, пока не заснула.       А пару недель спустя после послушанного Еленой разговора, гуляя с детьми и нянькой, Элеонора Эдуардовна зашла в нотариальную контору и пробыла там не меньше получаса, а, выйдя, улыбалась, словно получила подарок, и даже разрешила купить пирожные девочкам к чаю.       Отец, как-то узнав, как распорядилась жена полученным от умерших родителей наследством, пришёл в ярость. Елена снова подслушала, случайно… Она сидела в библиотеке за портьерой на подоконнике, обхватив колени и положив на них голову, и смотрела в окно на сад. Было тихо, спокойно. Вдруг в комнату ворвался папенька, таща за руку матушку. Громко хлопнув дверью, он… заорал. В щель между портьерами Елена видела, как брызгал слюной отец, как он покраснел лицом, как бешенством горели его глаза. Она испугалась: таким она батюшку не видела. И он ей такой не понравился. У неё даже в ушах зашумело то ли от испуга, то ли от неожиданности, и она толком не слышала, что кричал отец. Она только расслышала «девки» и «шлюха». Елена была уже достаточно взрослой, чтобы знать, что эти слова означают.       Выдохшись, папенька замолчал, а матушка холодно сказала:       — Отпустите мою руку, Иннокентий Михалыч. Мне больно.       Отец разжал пальцы, и на матушкиной руке обозначились синие пятна. Маменька одёрнула рукава, закрывая синяки.       — Потрудитесь объяснить, чем вызван ваш приступ ярости.       — Приступ?.. Объяснить?.. А вы не понимаете?       — Не понимаю. Я повода не давала. Может, вы расстроены очередным делом?       — Мне сообщили, что вы посмели распорядиться относительно своего наследства, не поставив меня в известность.       — Ну что ж, — спокойно ответствовала маменька, но Елена видела по её лицу, с каким трудом давалось ей это спокойствие, — во-первых, мне придётся сменить адвоката. А во-вторых, это мне решать, как распоряжаться переданным мне наследством моих родителей.       — Нет, Элеонора Эдуардовна. Вы не властны распоряжаться и решать, поскольку вы моя жена, и все денежные дела как мои, так и ваши решаю я. Именно такая договорённость была между мной и вашим отцом. А вы посмели…       — Договор, или если хотите — брачный контракт, который застàвил, — специально выделила это слово матушка, — вас подписать мой отец, касался только моего приданного.       — Я прекрасно помню наш договор, — проскрежетал отец.       — Тогда вы не в праве предъявлять мне претензии. Адвокат подтвердит мои права, и девочки получат то, что я им завещала, когда достигнут совершеннолетия.       -Но до этого…       — До этого, — перебила отца мать, — всё будет лежать в банке без права кому бы то ни было трогать капитал.       Отец зашипел и уставился на мать таким взглядом… словно хотел тотчас же придушить её собственными руками. Во всяком случае у Елена возникло именно такое ощущение: у неё даже мурашки побежали по спине. Папенька сдержался на этот раз, хотя рука его непроизвольно сжалась в кулак. Аж костяшки пальцев побелели.       — Хорошо… же, — сказал он яростным голосом. — Вы ещё попомните меня, Элеонора Эдуардовна. —       И вышел из библиотеки, опять громко хлопнув дверью.       Маменька как-то сразу ослабела и, с трудом сделав пару шагов, без сил рухнула в кресло, стоявшее у столика с газетами. И заплакала, так горько, что у Елена сердце перевернулось, и её первым порывом было броситься к маменьке, крепко обнять её и… поплакать вместе с ней. Но она удержалась, подумав, что матушке будет неприятно, что их подслушивали. И скорей всего, маменька рассердится, и Елена осталась на подоконнике.       — Господи, как я устала! — прорыдала матушка. — Господи, забери меня к себе! Прошу Тебя!       У Елены даже мороз по коже прошёл — так пронзительно прозвучало. «На такой призыв Господь не может не ответить, — подумалось ей. И тут же следующая мысль: — А как же мы с Тамарочкой без маменьки?»       Элеонора Эдуардовна успокоилась, вытерла глаза и, поднявшись с кресла, подошла к окну.       Елена испугалась, что сейчас её увидят, и тогда… Но матушка не зряче посмотрела в окно, глубоко вздохнула окончательно прогоняя рыдания и, подняв голову, вышла из библиотеки, тихо прикрыв за собой дверь…       С этого и началось охлаждение Елены к отцу, превратившееся со временем в равнодушие. Она теперь замечала, какими взглядами обмениваются родители, научилась почти безошибочно читать их. Ей было до слёз жаль матушку, и из её сердца ушло трепетное восхищение отцом. И чем дальше, тем больше она отдалялась от него. Хотя внешне ничего не изменилось… Елена, как и матушка, не считала нужным открыто демонстрировать свои чувства. От этого, наверно, её и считали холодной и неприступной барышней.       А потом они переехали в Затонск — Персианов получил новое назначение…       Елена разворошила пепел в печи и закрыла заслонку. Пора собираться: ей сегодня ехать в Тверь на свидание с отцом.       Раньше она ездила навещать двоих: отца и мужа — Леонида Изварина. Его на прошлой неделе отправили по этапу на каторгу. Бессрочную… Ей разрешили проститься с мужем. Она смотрела на Леонида… Алексеевича и не находила в душе ни сожаления, ни печали. Перед ней стоял совершенно ей чужой человек. Как же так получилось, что она вышла за него замуж?       За три месяца до её совершеннолетия и через месяц после смерти матери отец после ужина пригласил Елену к себе в кабинет и сообщил, что она должна готовиться к свадьбе. Он нашёл ей хорошую партию, она будет довольна.       — Кто? — спросила она недрогнувшим голосом.       — Изварин, Леонид Алексеевич. Ты его хорошо знаешь. Да, он небогат, да и мы тоже… не можем похвастаться… У него хорошие перспективы, он далеко пойдёт, он неплохой следователь, на хорошем счету у начальства. Спроси хоть Ивана Кузьмича — полицмейстера. Он тебе подтвердит… и вообще обещал похлопотать о следующем чине для Изварина. Так что тебе не зазорно будет.       — А как же траур?       — Об этом не беспокойся. Я уже всё устроил. Свадьба будет скромной — только самые близкие люди. Обвенчаетесь — и в свадебное путешествие на месяц. Я везде и со всеми договорился, — поднял, наконец, глаза на дочь прокурор. — Тебя что-то не устраивает? — Елена молчала. — Изварин не хуже и не лучше других…       — Не лучше, — согласилась дочь.       — Он к тебе хорошо относится, — словно и не услышал её отец, — уважительно, я бы сказал. Может, кто ещё мог бы претендовать на твою руку, но что-то я, — он негромко хмыкнул — я не вижу толпы жаждущих…       — Нет, — произнесла Елена.       Ей не нравился Изварин. Он был какой-то неприятный, она бы даже сказала — отталкивающий. Но отец понял по-своему:       — Ну, вот и умница. Вот и хорошо. Иди, дорогая. Готовься к свадьбе…       Так Елена Персианова стала Извариной. Отец подарил им на свадьбу дом на той же улице, где жил и сам. Но бóльшую часть времени Елена проводила в доме отца, заботясь о Тамарочке, которая очень тяжело переживала смерть матери и замужество сестры. А после ареста прокурора и его помощника, совсем перебралась обратно в дом, где всё ей напоминало о матушке. Елена даже фотографии отца и свои свадебные убрала подальше, а матушкины, наоборот, поставила везде, где можно.       Елена очнулась от своих мыслей. Она стояла перед зеркалом в гардеробной и держала в руках шляпку модной в этом году модели: заботами Марьи Павловны, владелицы шляпного магазина «Кокетка», Елена не отставала от моды. Закрепив головной убор длинной булавкой с навершием — горным хрусталём, госпожа Изварина оглядела себя в зеркале и признала, что выглядит неплохо. Ну, разве что чуть бледнее, чем обычно. Поправила локон, норовивший выпасть из причёски, и замерла от мысли, пришедшей в голову.       Она свободна! Теперь она сможет развестись с мужем и взять фамилию матери — Лозовская.       При последней встрече Казимир Сигизмундович сказал ей:       — Подумайте, Елена Иннокентьевна. Вы ещё молоды, ещё можете выйти замуж, сделать своё счастие с другим, более… достойным вас, — и добавил: — Синод не станет возражать против развода — я постараюсь, да и ваш отец тоже…       Отец… Елена глянула на часы: ей пора на вокзал, поезд через два часа…