С чистого листа

      Стакан улетел в стену, разбившись на осколки, самые маленькие из которых больно впились в щеку подростка. Мальчишка схватился за больное место, ощутив на пальцах кровь.       — Никакой от тебя помощи! Бесполезный кусок дерьма! — кричал мужчина. На вид ему можно было дать лет 50, но на деле было лишь 35. Пьяный в стельку, он еле стоял на ногах, осыпая школьника все новыми и новыми порциями ругани. — Ни капли благодарности!       За его спиной на деревянной табуретке сидела женщина. Огромные мешки под краснющими глазами, опухшее лицо — по ее виду было так же трудно определить возраст. Даже сидя ее вело из стороны в сторону, как будто пол — это палуба корабля. Особа даже не обращала внимания на происходящее, выпуская в воздух серое облако табачного дыма:       — Дорогой, — заплетающимся от выпитого алкогодя языком, пролепетала та, — а может ну его к черту? Пусть пару дней посидит без еды, — от этих слов мальчик распахнул глаза, с ужасом посмотрев на женщину.       — Мама, пожалуйста! Не надо...       — Молчать! — рявкнул мужчина, отвесив по больной щеке смачную пощечину. Судя по всему, он был отцом этого семейства. Парнишка лишь пискнул от боли, ощущая как осколки битого стекла глубже вошли под кожу. — А теперь вали в свою комнату, пока без языка не остался!       — Но...       — Я сказал быстро! И что б ни звука до утра!       Под дикий хохот женщины на табурете, называемой мамой, юноша направился в свою комнату. Небольшая комнатушка вмещала в себя лишь кровать, стол, стул, маленькую тумбочку и узкое зеркало во весь рост. Тумбочка была забита вещами, какие не влезли — валялись горой на стуле, которая перемещалась время от времени на кровать, если мальчик садился делать домашнее задание. Стол был завален учебниками, тетрадями, пособиями для подготовки к экзаменам, на нем стояла старая лампа, какие сейчас даже у бабушек сложно найти. Парнишка всегда боялся, что вот-вот его дерябнет током. Ведь только этого ему не хватало для полноты картины!       Мать родила, когда ей только исполнилось 17, и, видимо, все еще не приняла тот факт, что подростковая жизнь осталась позади, а вот груз ответственности наоборот стал больше. Парень не помнил ни одного дня в своей жизни, когда мать его обнимала. Даже в пьяном состоянии у нее не включался этот рычажок материнского инстинкта. Отца в общем-то тоже мало волновал ребенок. Антон иной раз удивлялся, как это он не свалил, узнав о том, что обрюхатил какую-то девку?       Мать ни раз заикалась, что лучше б она сделала аборт, чем родила такое неблагодарное ничтожество. Парнишка часто получал всевозможные "комплименты" в свой адрес и то, что он услышал на кухне сегодня было в сравнении с этим лишь цветочками.       Но самое скверное в этой всей ситуации было то, что он все же любил этих людей. Все еще называл их родителями и искренне надеялся, что в глубине души они все же любят его и просто не знают, как обращаться. Поэтому он терпел. Терпел увечья, оскорбления, голодовки — все, чем "награждали" своего сына двое родителей.       Подойдя к зеркалу, Шастун посмотрел на свое отражение. С зеркальной поверхности на него смотрел высокий худющий, как скелет, парнишка с светлыми волосами цвета соломы. Зеленые глаза уже давно погасли, а пухлые искусанные в кровь губы, давно не растягивались в улыбке. Да и как тут улыбнешься, когда любое движение грозит образованием новой кровоточащей трещины на сухой коже.       Взяв в руки пинцет, мальчишка начал как можно аккуратнее доставать осколки стекла из кожи, сжимая зубы до скрипа от подступавшей боли.       Все же закончив с кропотливой работой, Шаст быстро обработал перекисью рану. Жгло настолько сильно, что глаза невольно заслезились. Сняв испачканную кровью футболку, зеленоглазый еще раз посмотрел в зеркало.       "Жалкое зрелище" — подумал он, касаясь руками выступающих рёбер. Надев толстовку, Шастун развалился на кровати с учебником по литературе в руках. Из соседней комнаты послышались вздохи, хлюпанье. Н-да, родителей и впрямь не заботило его присутствие в квартире. К горлу подкатило отвращение. Отложив книгу, парень достал из кармана побитый сенсорный телефон и наушники. Громкая музыка всегда помогала ему забыться и не слышать всего происходящего вокруг. Так он и заснул.       Утро встретило парнишку черными тучами, сильным ветром и севшим за ночь телефоном. Часы показывали семь. Надо было быстрее собираться, что б не опоздать в школу, все же до нее предстояло пройтись пешком. Лишних денег на проезд у него не было. Нужно было еще подумать о еде, ведь по-видимому кормить дома его сегодня не будут, а то и не только сегодня. Последнее такое "наказание" продлилось чуть больше недели. Единственным спасением был Дима и его семья. Они знали, как трудно приходится Антону, то и дело подкармливая, а иной раз и одевая парнишку. К слову, нынешний телефон — тоже дело рук Позовых. Когда-то он принадлежал Диме, но тот быстро накопил на новый, а этот впихнул Антону вместо бывшего у него кирпича. Однако в первый же день отец швырнул обновку на пол, отчего по стеклу разошлись трещины. Вдобавок парнишка выслушал очередную порцию оскорблений в свой адрес.       Сейчас же родители спали без задних ног. В квартире стоял резкий запах перегара, который настолько въелся в стены, что даже после длительного проветривания он никуда не исчезал. Горько выдохнув, Антон на скорую руку собрал рюкзак, умылся и вышмыгнул из дома. Путь до школы предстоял не такой близкий, но и далеким его было трудно назвать. Так сказать, хорошая прогулка с утра.       Морозный воздух колол уши с щеками и носом. Особенно болела щека. Рана потихоньку покрывалась корочкой, но внешнее воздействие все равно было болезненным. Скоро новый год. Каждый раз ночью с 31 на первое Шаст загадывал, что б в его жизни наконец началась белая полоса. Что б все тяготы прошедших лет канули в небытие. Но раз за разом, из года в год, его желание не исполнялось, а обстановка вокруг лишь накалялась.       Что и говорить. Одну из новогодних ночей парнишка провел на улице, схватив по итогу воспаление легких и пролежав в больнице достаточно большое количество времени. Однако в течение него ни разу не увидел своих родителей, а вернулся в еще больший срачевник, нежели тот,из которого уезжал. Сами же отец с матерью встретили его очень ободряющей фразой: "Мы думали, ты наконец помер" — при этом выражения их лиц ни капли не показывало, что сказанное могло быть шуткой. Скорее наоборот, они действительно были огорчены, что сын стоял перед ними живой и здоровый. В частности живой.       В классе быстро заметили пластырь, скрывающий почти всю щеку Шаста. Все знали и прекрасно понимали, что происходит у паренька в семье. Оксана — староста класса — быстро подскочила к зеленоглазому, крепко обняв. На глазах девушки моментально выступили слезы. Наверно, моментами она переживала даже больше, чем сам Антон.       — Что на этот раз? — указывая на пластырь, спросил Дима. Шастун лишь гулко вздохнул, погладив по голове всхлипывающую Окси.       — Стакан.       — Они кинули в тебя стаканом?!       — Не совсем. Отец кинул его в стену рядом со мной. Осколки врезались в кожу. А еще я снова не ем, — фыркнул паренек. Позов покачал головой.       — Приходи к нам. Ты же знаешь, ты моим родителям почти как родной, — сказал тот, похлопав Антона по плечу.       Учебный день закончился быстро, даже с учетом двух дополнительных уроков, отведенных для подготовки учеников к экзаменам. Антон встал из-за парты и мигом сел обратно. Учительница русского языка, по совместительству их классная руководительница, обеспокоено посмотрела на бледного мальчишку, у которого явно перед глазами сверкали звёздочки или плыли разноцветные круги на черном фоне.       — Тоша, с тобой все хорошо? Ты сможешь дойти до дома? Может вызвать скорую? — засуетилась женщина вокруг ученика.       — Нет, спасибо, все в порядке. Я подожду Диму и мы пойдем к нему, — сдавленно ответил зеленоглазый, положив голову на парту. Учительница лишь аккуратно погладила его светлые волосы. Мальчик не заслуживал такого обращения к себе со стороны родителей.