Как Харгривзы Рождество отмечали

***

Эллисон, счастливо улыбаясь, вела Лютера, глаза которого были плотно закрыты повязкой, в неизвестном направлении. По крайней мере, так думала девушка, но Космобой прожил в этом особняке гораздо дольше каждого из их фантастической семёрки, а потому точно знал, куда они отправляются, но никак не хотел испортить сюрприз. Пока они шли в сторону их личной комнаты, Лютер не мог ничего видеть, зато он прекрасно чувствовал, как усиливается запах какао и, кажется, имбирного печенья, а в целом свет постепенно угасает. А ещё Лютер услышал знакомую мелодию, когда Эллисон остановила их: -Ну все, можешь смотреть, — сняв повязку, Лютер прошёл через приоткрытую дверь и завис в немом восторге. Свет был выключен, и только жёлтые и фиолетовые гирлянды, развешенные вдоль и через стены, приятным, приглушенным светом погружали комнату в тёплый полумрак, иногда только мигая между собой. Посреди комнаты был большой гамак, сооруженный из двух, трех, а может и пяти простыней, вежливо вытащенных из других комнат, так что теперь в прошлом их маленький навес сейчас походил на маленькую комнату, заваленную подушками, там же были и два стула, на которых Эллисон поставила угощения, а в центре стоял крохотный плеер, из которого до пары доходила песня. … Dancing in the moonlight Everybody's feeling warm and bright It's such a fine and natural sight Everybody's dancing in the moonlight… Лютер, слушая мелодию, ненадолго, всего на несколько секунд, завис, пытаясь подобрать слова так, чтобы они звучали чуть лучше, чем у него выходит это обычно, но вдруг закрутивший его вихрь эмоций словно перекрыл доступ не только к речи, но и к мыслям. Только одно воспоминание, настолько прозрачное и ускользающее, что на нем невозможно сосредоточиться, домыслить, додумать. И все же, он чувствует. -Знаешь, — проходит не меньше минуты, прежде чем Лютер начинает говорить, — это так странно, но у меня такое чувство, словно я уже слышал эту песню, словно даже мы… -Танцевали, — Элиссон поднимает взгляд на Лютера, в котором такое же волнение и отчаянная попытка вспомнить то, чего никогда не было. Или все же было? Сейчас это уже не важно. Они вместе, они здесь одни, и они любят друг друга. -Эллисон Харгривз, — Лютер говорит после недолгой паузы, и сомнение, возможно даже страх отражается лёгкой дрожью в голосе, но почему-то он уверен, что это именно те слова, которые ему нужно сказать в этот момент, — ты станцуешь со мной? Эллисон закрывает двери в их комнату, настраивает музыку громче, и в этот раз им никто и ничто, даже самый внезапный апокалипсис, не помешает провести эту ночь вдвоём. Лютер кладёт ладонь Элиссон в свою, а другой приобнимает Элиссон за талию, и для них этот мир погасает, оставляя только музыку и чувства, переходящие в танец, яркий, простой и в то же время чувственный. Когда песня заканчивается, начинает играть другая, более энергичная и заводня, вот они уже смеются, залезая в личный тканевый дворец, и Лютер обнимает Эллисон, прижимая к себе, словно кто-то или что-то все ещё могут разлучить их. А Эллисон тянется к Лютеру, целует его, и все опасения растворяются где-то в кружке с какао, выходят вместе с дымом из шалаша и исчезают, оставляя только свет, тепло и стук двух сердец, что так давно ждали этот момент. К двенадцати вся семья соберется в зале, и им придётся выйти из своего уютного рая, но пока они здесь, пьют остывший за время танца какао и болтают, как если бы у них была самая обычная жизнь самых обычных людей, единственная забота которых в этот вечер — успеть к семейному столу на Рождество.