You’re Special

      На психиатрическое освидетельствование капитан не явился.       Бактериофаг вируса был похож на бутон лотоса и синел с дисплеев медбэя.       Интрепид завис над Энтепрайз темной махиной на пятый день; Маккой уныло хлебал минералочку, топчась возле связистов и подчеркнуто не обращая на капитана внимания, и чесал себе колосящееся овсом ухо.       На мостике тусила альфа-смена, то тут, то там колыхались заросли бамбука (он рос больнее всего, Маккой безжалостно всех приходовал платифилином), вился виноградик, или вот у Снанагфаштали зацвело катианской нек’тори, ближайшим аналогом которой была валериана, отчего она ходила, точно пьяная и вылизывалась, лежа на индукционных катушках. Уши Скотти жгло кайенским перцем. Нийота впервые за время службы вышла на смену с распущенными волосами — из-под прядей кокетливо распустились белые, небольшие цветы кофейного дерева, благоухая на весь мостик.       А потом над ними повис Интрепид. Оранжерея бурно всколыхнулась. Боунс специально посмотрел — Джим заулыбался.       Что бы там Джим не пиздел — Спок ему нравился. Гадский, остроухий, ублюдский дикарь в набедренной повязке, буквально с самым опасным оружием в галактике. Он нравился Джиму. — Капитан, — мурлыкнул Спок на экране. — Аве, Спок, — помахал ладошкой Джим. — Как дела? — Azh’daak, — сказал Спок и раскрыл ладонь. На ладони лежал чуть увядший красноватый цветок на тонком, желтоватом стебельке. — Цветок пустыни. Когда azh’daak зацветает, начинается благословенный сезон a’viv. Тебе, кажется, нужна помощь, ashaya? Я прикажу своим людям приготовить для вас вакцину.       Джим молчал, разглядывая цветок на крупной вулканской ладони. — Ты знаком с доктором Маккоем, Спок? Все вакцины через него.       Спок изничтожил Маккоя взглядом. Маккой с уловольствием мысленно препарировал его: — Ваше высочество. — Ashaya, я настаиваю, что хотел бы иметь дело с тобой, а не с твоей дуэньей. — А, ну тогда ничего не получится, — пожал плечами Джим. — Он врач.       Спок опять, точно в первую их встречу с Интрепидом (сколько их было потом, этих встреч, не зарегистрированных ни одной базой), по кошачьи глухо заворчал.       Дурацкий, дурацкий мелкий кошак. Дали ему кораблик, дали свиту, сказали «Ты теперь Легат Августа» и выпнули с Вулкана. Дикарь, абориген. Чертов остроухий ублюдок, едва разменявший второй десяток, влюбившийся в придурочного человеческого капитана за сорок. Как же они были похожи — тупой вулканский котёнок и доктор медицины Леонард Маккой.       Только вулканского тупого котёнка гладили, а в Маккоя швырялись ледяными, страшными словами.       От того-то Спок и стал ручным. Какой еще вулканец будет лететь через пол квадранта с вакциной для цветущего корабля федералов? Сказки тут про цветы пустыни рассказывать? Что это вообще такое, «ashaya»?       Вулканцы были страшнее любой потенциальной Сверхновой. Кроме клингонов, клингоны это Сверхновая у тебя прямо в варп-коре, теперь со вкусом красной материи!       А сейчас эта Сверхновая ворчала тупой кошатиной по ту сторону дисплея, и почти просяще смотрела на своего дурацкого человека: позволь мне помочь.       И Леонард сдался. Значит, так тому и быть. Значит, звезды так сошлись тогда на ублюдском небе Эдема, значит, на роду Маккою кто-то накарябал «пошёл нахер».       Джим ждал, но Боунс знал, что выбор он свой сделал, этот гениальный разум, который вот прямо сейчас, десять минут назад расчертил на коленке схему маневровой навигации, за что Скотти полез целоваться, вот этот разум — знает, что ему лучше.       Отличный выбор, Джим, потому что, честно? От всего сердца — ублюдок ублюдски красив. Как харакири при восходе Аматэрасу на Фудзияму. Как будто миллион бабочек разом взмахнули крыльями.       В жопу бабочек и Аматэрасу, ясно? Никого красивее Джима на свете не было, и именно эту уверенность Маккоя Джим ненавидел больше всего, а Спок как-то смог.       Счастливого вам, блять, чего угодно. — Я сейчас приду, — вздохнул Спок и отключился.       Леонард молча развернулся, уронил из ладони свой овсяный колосок и шагнул в турболифт.       Можно было спиздить у Сулу катану и дождаться восхода Аматэрасу на Фудзияму, только ближайший восход на границе Нейтральной зоны был в системе UGPS J0722-0540 §.       Да, черт возьми, это он тоже знал, потому что это было важно для капитана.       Капитан привел Спока. — Там стой, — махнул ладонью Боунс. — Ты септический. Привет, ваше высочество, рад видеть тебя одетым.       Спок глубоко вздохнул. — Я клянусь не причинять тебе вреда в ближайшее время, как бы ты не вынуждал, — проникновенно сказал он. — Слово Легата Августа Пропретора. — По мне, хоть слово господа бога, — честно ответил Маккой. — Совет вам да любовь, что там ещё? Ебитесь долго и процветайте. — Он забавный, — сообщил Спок капитану, разглядывая Маккоя в упор. — Я убью его последним.       Джим протяжно застонал: — Вы заебали. Ты и твоя идиотская ревность, а еще, Боунс, ты, и твоя любовь пострадать. Я иду на мостик. Только попробуйте здесь подраться. Спокойно синтезируете вакцину, пьете чай, общаетесь, хоть в жопы друг друга ебите, пока не кончится ионный шторм, но не приведи вас господь устроить драку. — И что ты мне сделаешь, пожалуешься на меня адмиралам? — Насмешливо спросил Боунс. — Форму рапорта дать? — Ты ведешь себя отвратительно глупо, — Джим смотрел ему прямо в глаза и впервые в жизни Боунс почувствовал, что капитану действительно сорок, а не двадцать пять, как было всегда. — Вопрос о твоей эмоциональной скомпроментированности поднят очень давно, Боунс. Открой, наконец, глаза. Увидь, что-то кроме меня.

***

— Вообще-то выход есть, — резко сказал Спок. Боунс сглотнул свою изжогу и посмотрел в центрифугу. Он был готов, блять, смотреть куда угодно. — Тебе лет сколько, ваше высочество? — Земных или вулканских? — после непродолжительного молчания уточнил Спок. Он выглядел обманчиво безопасным и от того мороз драл по коже еще сильнее. — Любых. — Девятнадцать. — Пиздец, — признался Боунс. — Я проиграл молокососу. Не дергайся, блять, ты ничего мне не сделаешь, ты Джиму поклялся. А вот я тебе сделаю, я не клялся.       Спок скукожил уже вытянутые к Маккою пальцы и шмыгнул носом: — Моя мать научила меня разговаривать, прежде чем бить. Она мудра. Отец тоже прежде бил. Теперь разговаривает. И t’hy’la — такой же мудрый. Я прежде бил, теперь не могу — он делает меня лучше. Задумайся, доктор. Он и тебя делает лучше. Так поговори с ним. Послушай его. Я слушал его — и вот, сижу рядом с тобой, я могу заставить твое сердце остановиться прикосновением, но я говорю с тобой. Маккой хлопнул крышкой центрифуги и тоскливо посмотрел в чернющие глазёнки вулканского кошака. — Ялюблюего, — протараторил он и выдохнул наконец, от того сколько места внутри занимали эти слова.       Спок склонил голову, сжал кончик косы пальцами. — Я знаю. С первого дня знал. Его нельзя не полюбить. Он ярость в моих венах. Иногда я хочу забыть слова матери и увезти его на Вулкан, запереть в доме и брать его так часто, чтобы погасить plak-tow, но мама сказала, что это не сработает. — Зачем ты говоришь мне это, кусок ты дикарского идиота? — Маккой злобно пихнул центрифугу и встал, не в силах слушать это. — Как бы не сжигала меня plak-tow, я должен думать о нем. Если я последую своим желаниям и неволю его, я ни за что не дождусь от него той любви, которой он любит тебя.       Маккой уронил безвольные руки: Спок нес бред.       Страшный, лживый, тревожный, сладкий, желанный бред. — Это разная любовь, Спок, дурашка, — слабым голосом сказал он. — Мама не говорила тебе? Одной любовью любят таких, как ты, в ладонях держат, чтобы не расплескать. Так Джим любит тебя. Так я люблю Джима. А Джим меня любит другой любовью, такой же, какой ты любишь маму. Ты любишь маму, Спок? — Люблю. Но ты ошибаешься, — фыркнул Спок. — Ты часто ошибаешься, доктор.       Маккой поднял голову: Спок держал в ладони свой azh’daak и протягивал ему. Пальцы подрагивали. — Это тебе. — Сказал Спок хрипло. — Иди и скажи ему. Ты нужен, доктор. Ему. Нам. Называешь меня krenath, а сам хуже ax’nav. — Если бы я понимал хоть какое-то слово, — огрызнулся Маккой и сгреб с его ладони увядший цветок.       Центрифуга заорала и вспыхнул центральный дисплей: первая партия вакцины была готова.       Последние листочки сошли через три дня с ушей Снанагфаштали, кажется, она была разочарована. Скотти изгонял её с катушек с утра и до поздней ночи.       Спок тусил на корабле. Ходил за капитаном хвостиком, пугал всех зверской рожей. Он даже переоделся, и в джимовой футболке не по размеру был опасно домашним и милым. Боунс нашел его похожим на породистого британца: милый и смешной, а попробуй погладить, руки будешь по частям собирать, хотя собирать будет нечем.       Спок ходил хвостиком и утробно рычал на всех. На Боунса не рычал. Попробовал бы только, ага.       Боунс пришел к Джиму вечером, после трех суток беспрерывной вакцинации и художественной стрижки кустов (он потом в сети посмотрел, это назвалось топиари), он был бледен челом, голоден и пропах дезрастворами насквозь, кожа на пальцах от перчаток сморщилась, а в желудке плескался литр энергетика.       Джим и Спок играли в шахматы.       Боунс хотел бы хлопнуть дверью, но она плавно съехала на место и он оперся об нее спиной. — Ты здоров? — Немедленно спросил Джим и уронил из пальцев съеденную спокову ладью. — Что с тобой?       Спок, не разговаривая, встал, отправляясь к репликатору, бросил быстрый взгляд на капитана. Капитан в ответ кивнул и бросил игру совсем, подхватывая Боунса под руки и провожая к своей койке. — А ну быстро прекратили свою миндальную связь, — пробормотал доктор. — Общаться мысленно запрещено. Штраф тысяча кредитов. — Он не принимал пищу фактически два дня, — прогудел Спок. — Ты не жрал? — Рассердился бравый капитан и попытался Боунсу треснуть. — Почему ты не жрал, собака такая? — Некогда было, — промямлил Боунс и отмахнулся от капитанских лап. — Гадский ты дурак, — грустно сказал капитан и забрал у Спока кружку: — Пей, давай.       Боунс заглянул в кружку, посмотрел секундочку на подернутую рябью поверхность реалистично-золотистого бульона. В носу защипало. Он сморгнул, утер слезящийся глаз беззащитно-детским движением, поднял глаза на Джима.       Джим выглядел как. Как. Боунс не знал. У него не было слов. Он не знал, с чем это сравнить. Он не знал, что это такое внутри. Так больно и сладко. Что такое Джим — рядом и словно резекция легких без наркоза. Что такое Спок и почему он так добр. Что такое он сам — Леонард Маккой. — Пей.       Он глотнул, не отдавая отчета во вкусе и содержимом. Потянулся ладонью в карман и вынул оттуда запаянный в вакуумную пробирку, сплетенный с побегом лимерийской вишни, вулканский пустынный цветок. И протянул на открытой ладони, как миллион лет до этого протягивал Джиму свое сердце.       Джим осторожно взял пробирку в ладонь, сжал ее. — Оставайся, — сказал он наконец. — Поможешь ее вскрыть.       Он отдал пробирку Споку и потянувшись, извлёк из-под своей подушки сухой овсяный колосок.       Маккой захлебнулся воздухом и бульоном, сглотнул колючий комок в горле.       На плечо шлепнулась тяжелая рука: Спок, кривя рот, сжал пальцы, и только тогда Боунс догадался: это была улыбка. Специально для него.       И он улыбнулся в ответ. 13.11.2020-21.11.2020