You’re Special

      У Сулу зацвели уши.       То есть, серьезно. Зацвели. Красивыми, нежными лепесточками теллурийской настурции, желтовато-зелеными.       Сулу пыхтел, чесался и пинал био-койку.       Потом пришел Павел, сунул в дверь секаторные ножницы и свое розовенькое ушко, на котором кудрявились крохотные, фиолетовые земные георгины. — Доктор, — звенящим голосом начал лейтенант Чехов, — Отрежьте мне это или я это сам отрежу! — Чешется? — Задумчиво спросил доктор и зевнул. Под лопаткой кололо защемленную мышцу, в сапоге надсадно дергало противной болью мозоль, желудок выворачивался повышенным pH, а тут оранжерея. — Чешется, — признал Чехов, протянул ему секатор и тоже зевнул. Губы у него полопались в кровь из-за частого облизывания, от него несло машинным маслом и георгинами, а Сулу мерзко хихикал. — Садись, — отмахнулся от секатора Маккой. — На мостике цветник, я так понимаю? — Когда я уходил, — уютно пробурчал Павел и ткнулся Сулу в плечо. — У кэптина проклюнулся росточек. — Кто бы мог подумать, — уныло промямлил Маккой. Он почесался тоже, посмотрел пару секунд на благоухающие венки офицеров, пощелкал пальцами. — Могу азотом заморозить, будет не больно. И кровь сейчас возьмем, и мазок из носоглотки и зева. Рассказывай, Чехов, где был, что жрал? Где вы оба тусовались? — Так, на этом же...— сонно сказал Сулу. — Янус V, — вспомнил Павел. — Мы были там в институте сельского хозяйства. Точнее, морского хозяйства.       Леонард вспомнил планету, от полюса до полюса покрытую красноватой, тревожаще неземной водой, и летающие над этой гладью рукотворные островки. Он туда как раз и не спустился, потому что идите нахуй, вот почему.       У Леонарда была ангинофобия. Это как боязнь утонуть в глазах капитана и задохнуться там, только вот в океане. Океане на пару триллионов тонн. — Ну, — требовательно сказал он. — И? — Кэптин тогда ушел обедать с каким-то старым другом, а мы пошли в институт. Они же там все пытаются развести водорослевые или коралловые острова. — Но мы там ничего не ели. — И не пили. — И не трогали. — А потом мы встретили кэптина и поднялись домой. — Кристина, — зычно заорал Маккой. — Иди сюда! А вы, братцы кролики, сейчас переодеваетесь, сдаете кровь и мирно ждете азота. — Ты чего орешь? — Сунулась в дверь смурная Кристина. Она помахивала огромным гинекологическим зеркалом и Леонард ничего не хотел даже знать. — Красная тревога, код три, — уронил на пол тяжеленные слова Маккой. — Тащи комбезы.       Джим прибежал через две минуты. Казалось, за ним даже было видно дымок от полыхающей святым огнем задницы. — В смысле, код три?! — Закричал Джим с порога и Боунс пшикнул в него антисептиком. — Форму снять и марш в санпропускник, — прогнусавил он из-за маски. — Бегом, я сказал! — Нет, ты мне скажи, в смысле, код три? — Джим отплевался от антисептика и яростно поскреб ухо. С уха свисали нежные побеги лимерийской вишни. На самом деле никакой вишней она не была, и называлась изначально вообще по другому, и токсичная была до ужаса, но красивая до одурения. — Ты что, придурок что ли? — Уточнил Боунс. — У тебя вишня на ушах растет, а ты, заметь, не конь барона Мюнгхаузена. Ты в институте не был, значит, эта зараза контактна, а с позавчера после увольнительной вы разнесли эту дрянь по всему кораблю. — Я в институте не был, — согласно вздохнул Джим и содрал побег с лиловыми листочками. — Ага, а где ты был? — В Бюро планетарных соглашений. Я же привез договора по Раандарану, и мы решили, что обойдемся без превентивных мер...       Маккой слушал его и где-то глубоко внутри, под слоями комбеза, форменки и мышечной ткани, переставало биться его тупое сердце, оно бездомной собакой тыкалось ему под ребра и он хотел эту собаку придушить. — Хорош пиздеть, — невежливо прервал он Джима. Собака ткнулась в последний раз и затихла. — Не был ты в Бюро. И договоры по Раандарану мы привозили на Бетельгейзе ещё до Эдема. Ты бы хоть запоминал, кому ты что пиздишь. Ты обедал с вулканским уёбком, так? Потому что Интрепид позавчера пристыковался к Янусу VI. Официально заявлено, что привезена партия эворасиликона для матери Хорты. Я не стал уж придираться, привезена, так привезена, больно удобно с шестого Януса на пятый летать. — И что? — Вдруг совсем устало спросил Джим и положил Боунсу на стол вишневый побег. — Ты злишься, что я не с тобой обедал?       В лицо будто плеснули крутым кипятком, сначала стало холодно, а потом очень горячо. — Нет, — выдавил Боунс. — Я хочу срезать себе лицо скальпелем и подарить по кусочку вам обоим. — Отсутствующим тоном сказал капитан. — Чтобы вы меня настоящего узнали. Полюбили. А не так. И глаза. — Что глаза?.. — Выдавить. Оба. Правый тебе, левый ему. Это хрень, конечно, но вы оба достали.       Джим ухмыльнулся безумно и молча пошел к двери. В ладони Боунса хрустнул вишневый побег. — Я тебя настоящего люблю, — прохрипел он. — И не смей меня обвинять в том, что я повелся на глаза и личико.       Джим усмехнулся: — Давай проверим?       И закрыл за собой дверь.