Расколотое надвое

      Цзинь Лин заворожен черной флейтой с алым оберегом на конце слишком очевидно, чтобы Цзян Чэн этого не замечал. Он смотрит на нее, как на восьмое чудо света, когда они проходят мимо храма предков, и под безмолвный гнев дяди улыбается чему-то своему. Цзинь Лин еще слишком мал, напоминает себе Цзян Чэн раз за разом, он должен быть к нему терпимее. Как и к его детским невинным интересам. Он не знает, что Чэнцин — пугающая вещица, унесла множество жизней, впитав их в себя. Цзинь Лин за последний год сбегает из-под чуткого надзора дважды, и дважды Цзян Чэн успевает поймать его меньше чем за час на входе в храм. В третий раз племянник оказывается проворнее, и он, глава великого клана не знает, как реагировать. Цзинь Лин прикасается к флейте пугающе легко, будто вокруг нее нет ничего зловещего, нет барьеров, отталкивающих руки заклинателей, и Цзян Чэн бесится пуще прежнего. Ему всего шесть, а возле большого пальца кровоточит чужое имя. Имя, которое следовало забыть. Но издевательски четкое «Вэй Ин» на детской руке истекает алыми слезами. Цзинь Лин улыбается кому-то в пустоту, а затем заинтересованно смеется.       У Цзян Чэна умирает душа.       Цзинь Лину двенадцать, когда он впервые находит в библиотеке сведения о Старейшине Илина. Он впитывает их жадно, как бумага — тушь, а под конец понимает, что гортань и легкие у него сводит. То ли от жгучей ненависти, растекшейся по жилам, то ли ужасной обиды. Но успокаивается так быстро, словно и не было никакой вспышки. Он чувствует его с собой рядом, ощущает прохладные руки, гладящие по голове. Цзинь Лин должно быть, сходит с ума, но на языке остается вкус чужого сожаления, которое отдает горечью. В кабинет дяди он врывается без спросу, под его гневное шипение демонстративно сжимает Чэнцин в руках, — вот оно, доказательство!       — Это не правда! — кричит Цзинь Лин едва ли не с порога, кидается на порядком ошеломленного Цзян Чэна с кулаками, пока последний не встряхивает несносного племянника за ворот ханьфу. Грубо и бесцеремонно, но зато действенно. Дитя в его руках тут же перестает неистово вопить и давит в себе слезы. К груди Цзинь Лин упрямо прижимает ненавистную флейту. — Это не правда… — отчаянно шепчет он. — Я видел его, Вэй Ин не такой…       Цзян Чэн чувствует чужую дрожь через прикосновение. Или, может, это его собственная выдержка дает слабину, глава понимает не сразу. У него в груди разливается пустота, засасывающая и мерзкая. Потому что он тоже хочет выдохнуть, что все написанное — ложь. Но вместо этого сжимает зубы и рычит, что наследникам кланов запрещено плакать на людях.       — Это не он… — снова упрямо раздается со стороны Цзинь Лина. Глаза у него опухшие, губы поджаты, но вид, вопреки всему решительный. — Почему ты его не спас? — спрашивает Цзинь Лин так открыто и честно, что попадает. Во все разом. И в дрогнувшее сердце тоже. — У него ведь было мое имя на левой щеке. Я видел.       Цзян Чэн пугается в первый раз в жизни: Цзинь Лин никак не мог знать этого. Он не видел Вэй Усяня, в Пристани Лотоса нет его изображений даже в свитках. Но он не мог так легко угадать. Разубедить Цзинь Лина не удается даже методом угроз. Чэнцин больше никому не дается в руки, даже самому Цзян Чэну. И наглый мальчишка щетинится, оставляя флейту себе. Играть, слава даосским Богам, не решается, иначе Цзян Чэн окончательно сойдет с ума.       Цзинь Лину пятнадцать, когда дядя снова упорно поднимает тему смерти его соулмейта, не зная, похоже, и сам, что хочет ему доказать. Цзинь Лин слушает преувеличенно внимательно все доводы, почти не моргает и даже не перебивает через слово, лишь гладит заткнутую за пояс Чэнцин, как ручного зверька. Кончиками пальцев. Когда речь заходит об убийствах матери и отца, Цзинь Лин шумно скрипит зубами, скалится угрожающе в ответ на агрессию дяди, а затем, когда у обоих иссякает запал ненависти и злости, выдает лишь закостенелое:       — Ложь.       Словно камень скинуть с горы. Цзинь Лин уже давно не ребенок, но отказывается верить. На мгновение Цзян Чэн способен его понять: он тоже не верит. По крайней мере, не до конца. Цзян Чэну уже поздно двигаться дальше, он живет застарелой болью и смотрит на мир через призму колючей памяти, почему Цзинь Лин не желает идти вперед без мертвого соулмейта, Цзян Чэн не может или не хочет понять.       Одним из вечеров Цзян Чэн тайком прокрадывается к храму предков, как какой-то низкосортный вор, застывает за массивной колонной тенью, а затем сползает на пол, не в силах устоять первые мгновения. То, что он слышит, — мираж. Чертова галлюцинация, правдоподобная иллюзия, насмешка воспаленного разума. Но хохот — звук шаманских барабанов, заставляет сердце остановиться, а новой ненависти разгореться, как лесной пожар. Цзян Чэн вскакивает на ноги быстро, Цзыдянь оборачивает кнутом, почти не контролируя движений, и воинственно шагает на свет. Цзинь Лину семнадцать, и он сидит на ступенях, сложив ноги одна под другую. В руках он сжимает флейту и смотрит на расплывчатую фигуру в сером халате почти влюбленно.       Призрак Вэй Ина вальяжно сидит на пустующем держателе Чэнцин, согнув одну ногу в колене, и подпирает подбородок призрачной рукой. На губах у него — ласковая улыбка, а еще — хитрый прищур серых глаз. Имя Цзинь Лина на левой щеке угадывается явственно даже в подступающих сумерках. Вэй Ин замечает нежданного гостя первым, хмурится виновато, а затем спешно растворяется в дымке сизого тумана. Цзинь Лин вскакивает следом и уходит до того, как вслед ему донесется взбешенная ругань. Цзян Чэн летит следом, как гончая, взявшая след, слова на языке перекатываются желчными шариками, а кнут угрожающе рассекает воздух. Он вламывается в чужое цзинши и застывает, потому что:       — Ты вообще умеешь любить, дядя? — дрожащим голосом, не оборачиваясь на грохот сломанной двери. — Метку твою ни разу не видел. Может оттого, что ее вовсе нет? — зло добивает Цзинь Лин и стискивает рукоять меча слишком крепко, чтобы это можно было не заметить.       Цзян Чэн умеет. До сих пор. Метка соулмейта у него тоже есть. Жжется на запястье, скрытая бинтами и лентой, бугрится под кожей, местами уже загнивая. Но Цзян Чэн никогда об этом не скажет. Никогда не откроет имя, зная, что есть риск раскрыться. Воспаление не проходит под действием отваров и заклинательских печатей. Потому что это не имя гниет, а чувства Цзян Чэна. Цзинь Лин знать об этом не должен.       …На гору Дафань они являются вовсе не из-за ночной охоты, а потому что там вьется чернильный мрак. Так объясняет это дядя Цзинь Лину. Цзинь Лин спешит туда, потому что флейта тихонечко плачет, а имя у пальца сильно печет. Они сталкиваются с чопорными заклинателями Гусу Лань, пререкаются какое-то время, пока Цзинь Лин снова не слышит зов Чэнцин. Она зовет не его, а своего хозяина. Последнее юноша осознает с ликующим восторгом. Он отходит чуть в сторону, рыщет глазами по беспокойному лесу и чувствует. Он где-то рядом. Метку дергает остро, и он срывается на бег. Цзян Чэн с рыком бежит за ним.       Чэнцин замолкает удовлетворенно на крохотной поляне почти у вершины горы. Человек перед Цзинь Лином почти мальчишка, на вид даже немного младше его самого. Цзинь Лин узнает в едва знакомой фигуре Мо Сюаньюя — изгнанника собственного клана, а затем присматривается, готовый рухнуть в пропасть. Цзинь Лин смотрит на него — и теперь уже тонет Вэй Ин. Кто он для него, сын его дорогой шицзе, незнакомый юноша? Или все же человек, которого он ждал всю жизнь? Цзинь Лин хочет знать, отмахивается от рук Цзян Чэна и делает шаг навстречу.       — Дядя, прошу, только сегодня, пожалуйста, уйди, — глухо выдавливает Цзинь Лин и уверенно движется вперед. Цзян Чэн тоже узнал Вэй Ина. Но вместо того, чтобы прикончить на месте, отступает в тень. Только сегодня.       Вэй Ин перед ним замирает. Замирает, когда Цзинь Лин подходит близко-близко, размазывает кровь на своем имени подушечкой большого пальца и задыхается надрывно от подступающих слез. Кожу на щеке неприятно щиплет, но Вэй Ин закрывает глаза и тянет руки в ответ, к Цзинь Лину, прижать его к себе — важнее всего на свете. Цзинь Лин сжимает окровавленные руки на его плечах, прячется от враждебного мира в изгиб чужой шеи и шепчет, неумело всхлипывая:       — Прошу, не бросай меня, Вэй Ин.       — Тебе дядя за это ноги сломает, — доверительным шепотом сообщает Вэй Ин, но обнимает вопреки, крепче. Гладит по спутанным после бега волосам, как не мог сделать это инфернальным существом.       — Пусть, — легко соглашается Цзинь Лин, едва касаясь чужих губ. — Только не исчезай.       — Никогда.       Цзян Чэн наблюдает со стороны и раздирает чертово саднящее запястье, пытаясь стереть высеченные на нем иероглифы. Эти двое не знают и не должны узнать, что у Цзян Чэна тоже нестерпимо горит «Вэй Ин».