Расколотое надвое

      Цзян Чэн готов любить его любым, продираясь через кроваво-черную поволоку. Цзян Чэн готов сгореть в жадном пламени ненависти, собственной боли и ревности, ведь он — сильнее них. Он готов простить ему сестру, готов простить Цзинь Цзысюаня, готов простить все, кроме чертового имени на левой щеке. Мир тогда для Цзян Чэна — в крошево, он бродит по мелким осколкам, которые впиваются в босые ноги. Он знает — Вэй Ин не выбирал, никто из них не выбирает, это судьба бросает кости, и Цзян Чэн всеми фибрами души мечтает ее уничтожить. Цзян Чэну улыбки Вэй Ина впиваются в сердце битым стеклом, его же он пережевывает всякий раз, когда упрямый взгляд ловит проклятое «Цзинь Лин». Вэй Ин клан Цзинь на дух не выносит, отталкивает любых его представителей ногами и руками настойчиво, бьется с тем, что уготовано, отчаянно. И, вроде бы, побеждает. Цзян Чэн малодушно радуется, когда помолвка сестры и напыщенного павлина рвется, как тонкая нить. Чувства рассыпаются белыми бусами со звонким переливом, Цзян Чэн кричит на Вэй Ина яростно чуть позже, потому что, черт возьми, так надо! Потому что имя Вэй Ина на его запястье — это слишком. Просто слишком.       Оно прорывается сквозь кожу значительно раньше проклятого и неизвестного «Цзинь», и Цзян Чэн по юности так ждал, когда, когда же шебутной ураган снесет его напором громких возгласов и вселенского счастья в глазах. Размечтался, слепой идиот. Цзян Чэн всматривается в имя на его щеке брезгливо, разворачивается круто, несмотря на то, что Вэй Ин растерян не меньше, а затем позорно сбегает к себе в покои, запирается и воет. Мать находит его через полчаса, разбитым, с перечеркнутым кровавой полосой именем на запястье. Цзян Чэн почти не слышит слез в ее словах, он задыхается собственными.       — Почему? Почему, матушка? — на изломе хрипит Цзян Чэн, не чувствуя ее ласковых рук, сжимающих плечи. — Почему оно не мое? — до Юй Цзыюань доходит не сразу, о чем ропчет сын, она ведь готова убить проклятого мальчишку с улицы, потому что тот отказывается от него. А потом вслушивается в нескончаемый поток, извергающий лишь застывшую боль.       — Потому, что судьба не дает сделать тебе ошибку, — шепчет матушка в ответ, укачивая Цзян Чэна, как маленького. Они оба в ее слова не верят. Лучше Цзян Чэн совершит эту чертову ошибку, упадет со скалы, скинутый вниз, лишь бы, лишь бы…       Цзян Чэн вскакивает в холодном поту и закрывает лицо ладонью, потому что на губах у него привкус соли. По запястью — змея — кровавый браслет под бинтами, дергает, печет и ноет. Цзян Чэн закрывает глаза и пытается унять то, что ворочается под ребрами. Он слышит в отдалении смех Вэй Ина и ему кажется, что по Пристани Лотоса снова гуляет призрак. А потом вспоминает… Счастливого Цзинь Лина, хватающегося за небольшие, но теплые ладони, украдкой сорванные поцелуи в саду и искрящиеся восторгом ореховые глаза. Цзян Чэн понимает — ком в горле застрял рыбьей костью: не проглотить, не выплюнуть. Цзян Чэну хочется выплюнуть вместе с ним душу. Он сам когда-то ощущал прикосновения Вэй Ина, он знает, какими они могут быть, пусть и дружеские. Лучше бы Цзян Чэн умер тогда вместе с ним на горе Луанцзан.       Но вместо этого он горбатится в собственном кабинете, перекладывает с места на место бумаги, потому что держать кисть даже в левой руке — невозможно. Никак. Боль прошибает Цзян Чэна насквозь, отдает во все тело сразу, и Цзян Чэн, не выдержав, срывает плотный наруч, а за ним и исходящие рубиново-черным бинты. Имя перечеркнуто. Так очевидно. Вздувается буграми под кожей, из него сочится желтоватый гной, а края разъедены некрозом. Цзян Чэн надеется, что это конец его существования. Цзинь Лина, которого когда-то он так ненавидел, вырастил, даже отдал паршивца в надежные руки.       …Цзинь Лин понимает, что он не вовремя, слишком поздно, когда дверь в кабинет уже распахнута, а в грудь плюнули раздраженным рыком, требующим убраться восвояси. Он поджимает губы зло, внутри него плещется не меньшее упрямство и ярость, но застывший на полу дядя, судорожно обматывающий обрывок собственного ханьфу вокруг запястья, заставляет его проглотить все разом. Цзинь Лин ступает к нему мягко, огибая сломанную мебель, словно та может ожить мстительными духами, и усаживается под бок, совсем как в детстве. Цзян Чэн ерепенится, руку прячет настойчивее и на любую попытку Цзинь Лина что-то сказать шипит хуже всякой змеи. Цзыдянь на его пальце щетинится угрожающими всполохами под стать хозяину. Значит, метка у него и вправду есть, пропитывает кровью ткань так стремительно, что Цзинь Лину становится на мгновение жутко.       — Он отказался от тебя, дядя? — с болью шепчет Цзинь Лин, а Цзян Чэн вздрагивает слишком крупно, чтобы он мог не заметить, и отползает в сторону красноречивее любых слов. — Человек, чье имя ты носишь, — добавляет Цзинь Лин задумчиво, спустя какое-то время, и дяде, кажется, становится легче от этих слов.       — Это я отказался от него, — хрипит он, а затем смеется так, что внутри Цзинь Лина все звенит от непонятной тоски. Таким смехом вынимают души в аду, а не констатируют факты. Пусть и такие горькие. — Вогнал меч в сердце собственными руками и оставил умирать, на потеху стервятникам.       — Покажи, — тихо просит Цзинь Лин, и Цзян Чэн вскакивает нервно. Цзыдянем он взмахивает, не задумываясь, бьет со всей силы рядом с Цзинь Лином, но тот осуждающе смотрит в ответ. — Дядя, дай посмотрю. Пожалуйста.       Под это чертово трепетное «пожалуйста» Цзян Чэн почти готов капитулировать. Но останавливается, ежится зябко, словно ему непомерно холодно. А затем Цзинь Лин поднимается уверенно, глаза у него полны раскаяния и чего-то еще. Глубокого и проникновенного, почти жуткого. Он оттягивает ворот ханьфу под внимательным взглядом, и Цзян Чэн падает в пропасть. Потому что показывать придется.       На шее Цзинь Лина изящными иероглифами проклевывается еще одно имя. Его имя.       «Там не то, что ты ищешь, А-Лин», — думает Цзян Чэн и понимает, что его ведет. Он закрывает глаза, не слыша испуганного возгласа, и тьма охватывает его со всех сторон. Запястье перестает надрываться.       Цзян Чэн приходит в себя оттого, что дышать ему сложно. И оттого, что в рот забилась черная грива. От нее он старательно отплевывается, убирает патлы от лица, негромко ворча, а затем вглядывается жадно в чужие черты и родные серые глаза. У Вэй Ина провокационно спущено ханьфу с одного плеча, как у куртизанки, и Цзян Чэн готов рычать, но взгляд замирает на проступившем там имени. Цзян Чэн беспомощно сжимает чью-то руку, ловит неловкую улыбку Цзинь Лина, а затем гладит свое имя кончиками пальцев.       — Я так долго тебя ждал, — шепчет Цзян Чэн, закрывая глаза. А затем ощущая дискомфорт на втором запястье, позволяет себе совсем немужественный вздох, исправляется. — Вас ждал, черти рогатые.