Расколотое надвое

      Цзинь Лин бесконечно их любит. До дрожи и болезненной ломоты пальцев, до сиреневых искр перед глазами, когда он жмурится. Его родственные души — словно две разные гавани: обе буйные, однако у одной есть непривычная глазу мягкость и некий оплот спокойствия, а у второй — лишь бесконечный едкий гнев и тонна нелепого смущения. К Вэй Ину можно тайком подступиться со спины, руками нежно обвить обманчиво тонкий и хрупкий силуэт, голову уложить на костлявое плечо, пряча счастливую улыбку в изгибах. Тот будет смеяться тихим шелестом, трепать по голове ласково и терпеливо… В сторону Цзян Чэна порой сложно даже смотреть. Между ними возникают недомолвки на ровных местах. Они оба теряются во внезапной связи, слишком привыкшие быть поодаль, кричать друг другу злобно через разделявшую их пропасть. И не то чтобы Цзян Чэн опечален тем фактом, что вместо перечеркнутого на запястье имени у него целых две родственных души. Просто ему сложно. И Цзинь Лин понимает его сомнения как никогда. Они долгое время были просто племянником и дядей, ни больше ни меньше, принять новое приятно свербящее в груди чувство оказывается не так-то просто. Причем им обоим. Особенно при взгляде на расслабленного и совершенно не обеспокоенного их тяготами и думами Вэй Ина. Тот легкий, как перышко, почти воздушный. Любви в нем больше, чем застарелых обид, застывших коркой заскорузлой крови. И доверия, вопреки всем несчастьям и предательствам.       Цзинь Лин и Цзян Чэн так не умеют. Щерятся друг на друга, как звери, ревность молча глотают, как горький сироп, а потом со звоном скрещивают клинки в учебном поединке, пока Вэй Ин не видит. Чувство свободы эфемерно, оно быстро проходит, уступая место реальности и сложностям. Вэй Ина ищет весь мир, готовый предать огню, однако находит его донельзя хмурый и сосредоточенный Ханьгуан-цзюнь с гуцинем наперевес. Вэй Ина из Пристани Лотоса он крадет играючи, пока Цзинь Лин и Цзян Чэн — два пустоголовых идиота, ослепленных яростью, мечутся между собой. Цзян Чэн привычно шипит, что Вэй Ин бросил их. В очередной раз, как делал сотни до. Цзинь Лин не сдерживается впервые за долгое время и бьет наотмашь, с оттягом, чтобы побольнее. Потому что их связь трещит по швам из-за недомолвок и непринятия, а не из-за Вэй Ина, улыбающегося им обоим уголками губ. Радостно, с безграничной светлостью и легкой толикой вполне понятной тревоги. В ту ночь Цзинь Лин срывается следом за «похитителем». Глаза его полны решительности и блеска, тревоги и непролитых слез.       Вэй Ин обещал ему, что больше никогда его не оставит. Вэй Ин обещал. И Цзинь Лин склонен ему верить больше, чем лиловым искрам Цзыдяня и гневно поджатым губам Цзян Чэна. Последнего он не зовет «дядей» с момента появления на теле резкой вязи иероглифов. Таких же строгих и непреклонных, как он. Догнать их, будь весь мир проклят, не получается!       Даже спустя долгий и изнурительный месяц.       В груди клокочет столько всего, что Цзинь Лин не в силах распутать этот тугой клубок. В небе занимается гроза. Рычит раскатами грома и полыхает молниями, что режут небо острыми кончиками на две половины. Точно так же раскалываются чувства Цзинь Лина. В груди что-то гулко тянет и болезненно ноет. Печет и бугрится имя на шее. Вот-вот перечеркнет тонкая полоска. У Цзинь Лина подсыхает кровь на вороте золотого ханьфу, не потому что он поранился в битве против лютых мертвецов, нет, не потому, что он — плохой боец. Потому что это ревет раненным зверем душа. Требует вернуться и вернуть. Цзинь Лина разрывает на части. Имя Цзян Чэна продолжает рыдать кровавыми слезами, медленно и вдумчиво, по одной в час. Как по проклятому расписанию. Цзян Чэн тоже тоскует.       Они сталкиваются на границе владений Ланьлина. И встреча эта пышет жаром и неловкостью. Она наполнена глубокой скорбью, у нее привкус бумаг и слез. Они застывают напротив друг друга каменными изваяниями, Цзян Чэн и Цзинь Лин. Цзинь Лин и Цзян Чэн. Всматриваются жадно, и в глазах обоих можно прочесть раскаяние и глухую мольбу, тихую, едва заметную. Цзинь Лин позволяет себе сдаться первым — шагает на встречу резко, бездумно, руки тянет со слепым отчаянием, лишь бы поскорее прижать. И Цзян Чэн позволяет: ловит с намеком на нежность, зарывается носом в каштановые вихры на макушке, вдыхает запах пыли и дыма глубже. Под напряженными пальцами жалобно скрипит ткань. Мокрое и соленое застывает на губах, когда оба наконец принимают друг друга не как незнакомцев, а как родственных душ. Цзян Чэн впервые трепетно гладит свое имя на его шее кончиками пальцев, целует то грубо, с решительным напором, то чутко и нежно.       Их призрачного спутника, любимого Вэй Ина, они ищут вдвоем. Вереница путаных следов похожа на паучью сеть: каждый раз ниточка за ниточкой распутываешь, но проще не становится. В конце концов слабый отголосок надежды мелькает в краях Цинхэ Не, а затем в знакомом Ланьлине, словно лукавый фантом. Реальность оказывается прозаичней. Вэй Ин — усталый и изнеможенный, с жуткими кругами под глазами от недосыпа и ужасающей концентрации темной ци в теле. На его плечах цветут робкие бутоны синяков. Улыбка дрожащая и нервная, а в руках — запечатанный всеми правдами и неправдами мешочек-цянькунь. Там бесноватая рука и еще парочка-другая отрубленных конечностей. В другом — белом, с тонкой ниткой синего бисера и вышивкой по краю — расколотая на несколько частей душа Ханьгуан-цзюня. Вэй Ин греет ее в ладонях, как крохотного светлячка, сглаживает трещины и поет знакомые юньмэнские колыбельные.       Цепи, в которых их маленького усталого Вэй Ина держат, натужно звенят при каждом движении, а затем рассыпаются крошевом. У Вэй Ина выстраданная улыбка на обескровленных губах и слабость в ногах. Цзян Чэн кидается к нему бездумно, Цзыдянем убивает троих охранников в золотых ханьфу Ланьлина без колебаний. И Цзинь Лину нечего сказать против.       — Долго же вы… — с напускным весельем замечает Вэй Ин, а затем заходится в мокром кашле, сплевывая застоявшуюся кровь. — Я уже успел всех тюремщиков покорить своим пением и наскучить Лань Чжаню.       — Прости нас, А-Сянь. Прости…       Цзян Чэн прячет его от всего мира в своих объятиях, пока Цзинь Лин стоит на страже, неистово желая присоединиться. Расследование они завершают сами, заперев свое сокровище в лекарских покоях Юньмэна на долгий месяц. У Цзинь Лина дрожат руки, когда он видит окровавленные губы Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн менее милосерден.       Они возвращаются домой с триумфом в руках и отбеленной репутацией их Старейшины. Хотя, скорее, серенькой и заштопанной, все еще шаткой. Но теперь, когда Цзян Чэн осторожно сжимает в руках льнувшее к нему тело Вэй Ина, наслаждаясь ладными изгибами, а Цзинь Лин умудряется каким-то магическим образом обнять сразу обоих, Старейшине нечего бояться.       А душу Лань Чжаня он как-нибудь заново соберет…