Трудный возраст

Жизнь Роксаны Анжелины Уизли никогда не преподносила ей сюрпризов. Все шло спокойно, размеренно и красиво. Так, как надо. У нее были любящие родители, старший брат — весельчак, уйма кузенов и кузин, которых она любила и которые любили ее. По крайней мере, ей так казалось. А потом она пошла в Хогвартс. Она пошла в Хогвартс, и поняла, что как только тебе на мантию вешают герб того или иного факультета, все начинает с головокружительной скоростью меняться с этой самой секунды. Она поняла это еще когда Альбуса распределили в Слизерин, а Виктуар несколькими годами раньше — В Когтевран. Роксана отрываться от семьи не очень-то хотела, так что она выбрала Гриффиндор. Гриффиндор и сестер. И всю жизнь она думала, что сделала абсолютно правильный выбор. Ведь никому не хочется быть одиноким, а она будет рядом с близкими людьми, разве не это в жизни самое важное? Ей не нужно будет искать друзей, у нее уже будут друзья, которых она знает с самого детства. Если бы одиннадцатилетняя Роксана, надевшая Распределяющую шляпу, только знала, как же она тогда ошибалась, она бы незамедлительно изменила свое решение. Но Роксана стойко верила в свои убеждения. Или хотела думать, что стойко верит. Первой отбилась Роза. Точнее сказать, она никогда особо к ним и не прибивалась, ведь она была старше, умнее и красивее своих сестер. У Розы всегда была своя компания, где она была заслуженной королевой. Роза никогда не нуждалась в опоре, она всегда шла напролом сама и сама всего добивалась. Лили всегда восхищалась Розой открыто. Доминик честно признавала, что Роза молодец. Роксана же уважала Розу тихо, издали, как будто бы спрашивала разрешения. Возможно, именно поэтому они с Розой и не смогли сойтись так же близко, как Роза сошлась, например, с той же Лили. И все же, когда Лили, Роксана, Доминик и Хьюго поступили на первый курс, Роза и Джеймс взяли их под опеку как старшие. Показывали им замок, помогали с домашними заданиями, занимали им места за столом Гриффиндора, выгораживали перед учителями и вообще, всячески поддерживали. Правда, стоило им всем хоть немножко освоиться, их тут же отправили в свободное плавание, и тогда Роксана поняла: в Хогвартсе их большая дружная семья — это всего лишь общая фамилия. На самом деле, теперь им предстоит идти самим разными путями. Да, эти пути будут пересекаться, но они будут у каждого свои. Своих путей Роксана не видела. Так что она всеми силами продолжала за кого-то цепляться. Вскоре ушла Лили. Нет, конечно, они продолжали общаться, вместе делали домашние задания и вместе жили в одной комнате, и все же Роксана видела, как Лили тянет к другим людям, и как она легко заводит с ними дружбу. Лили не была идеальной, как Роза, но, наверное, именно этим и брала — своей «неидеальностью». Своей хулиганской улыбкой. Своей неряшливой прической, своими прогулами, опозданиями на занятия, своим желанием отличаться, наличием своего мнения и своих взглядов. У Лили было много друзей на других факультетах, Роксана часто замечала их в общей гостиной. А еще у Лили был Джеймс. Господи, если бы Лили только знала, как Роксана ей завидовала! Как бы Роксана хотела, чтобы Фред тоже катал ее на спине, чтобы они с ним бесились, катались вместе на коньках в Хогсмиде, чтобы он занимал ей место за гриффиндорским столом и чтобы она могла лохматить ему волосы так, как это делает Лили с волосами Джеймса. Но Фред не захотел не то что на Гриффиндор, он не захотел даже учиться в Хогвартсе. Вдохновленный подвигами Виктора Крума, он с самого детства грезил о Дурмстранге, долго ругался с родителями по этому поводу и в конце концов, уехал. Он приезжал на каникулы, рассказывал много интересного, а потом снова уезжал. Роксана, конечно, скучала по нему, но куда больше она просто обижалась на него за то, что он ее бросил. Или за то, что смог найти свой путь, а она — нет. В конце концов, понемногу все ее братья и сестры со всем разобрались, завели друзей, активно участвовали в жизни школы, многие занимались квиддичем. Молли, когда училась, была руководителем дуэльного клуба. Луи уже сейчас активно изучал нумерологию и тоже посещал какой-то нумерологический кружок. Люси интересовалась волшебными шахматами. Альбус вместе с Самантой Забини иногда организовывал Слизеринские вечеринки. Лили играла в квиддич за Гриффиндор. Хьюго занимался травологией с младшими курсами, профессор Стебль всегда нахваливала его. Роза была старостой школы и собиралась поступать в Академию при больнице Св.Мунго. Даже Доминик увлекалась волшебной живописью и в будущем мечтала рисовать волшебные портреты. И только Роксана просто училась и все. Училась и отчаянно цеплялась за свою кузину. Она не знала, почему между, скажем, Лили и Доминик, выбрала именно Доминик. Просто не знала. Но как-то так вышло, что в какой-то момент Роксана обнаружила себя в унизительном положении, в котором она — Роксана Анжелина Уизли — была всего лишь тенью Доминик Изабель Уизли. А кроме Доминик у Роксаны больше никого и не было. Как же так вышло? Доминик была красивой. Не просто миленькой или симпатичной. Красивой. Когда она шла по коридору, парни оборачивались ей вслед все до одного. У Доминик в рыжих волосах искрилось солнце, а глаза были синие, как два озера: утонешь в них и не заметишь. У Доминик были красные земляничные губы, и Доминик была, наверное, единственным в мире человеком, которому так шли редкие веснушки на бледных щеках. Когда Доминик улыбалась, не смотреть на нее было просто невозможно. Роксана восхищалась ее красотой. Восхищалась и завидовала кузине до смерти. Смуглой кудрявой Роксане тоже хотелось иметь такую сияющую молочно-бледную кожу, такие блестящие гладкие волосы и такие светлые большие глаза. Себя Роксана не любила. С каждым годом Доминик казалась ей все красивее и красивее, а к себе Роксана начинала испытывать что-то смутно похожее на презрение. У Доминик было много парней с тех пор, как она вообще поняла, что мальчики могут влюбляться в нее, а она может влюбляться в них. Или делать вид, что влюбляется. Роксана поняла это гораздо раньше, еще курсе на третьем. Доминик приспособилась ближе к четвертому, но когда начала, то остановить ее уже не мог никто. Ровесников Доминик никогда не выбирала, ее всегда манили старшекурсники, а она — такая юная и прекрасная, конечно же, манила их. У нее было все, что нужно. Красота вейлы, серебристый смех, легкая походка, взгляд такой, что от него становилось жарко. Казалось, что Доминик была рождена для любви. И Доминик купалась в этой любви с головой. А Роксана смотрела. Смотрела и завидовала. Но у Роксаны больше никого не было, и Роксана прощала Доминик все, что только могла прощать. Прощала красоту, прощала смех, взгляд, красные губы и душистый запах земляники. Прощала эгоизм, высокомерие и глупость. Прощала эту солнечную улыбку и эти синие глаза. Порой Роксане казалось, что единственное, что она вынесла из их с Доминик дружбы — это умение прощать и дикую, нечеловеческую, почти что животную зависть. К началу пятого курса эта зависть пожирала и без того бледную Роксану изнутри, делая ее на фоне Доминик совсем невидимкой. Но вместо того, чтобы взять себя в руки и как-то отодрать себя от сестры, Роксана по-прежнему прощала. И, наверно, прощала бы бесконечно, если бы Доминик не сделала того, что сделала. Роджер Вуд был для Роксаны особенным парнем. Когда она видела его в коридорах, ей всерьез казалось, что все эти сказки про бабочек в животе и омелу — абсолютная, чистейшая правда. Когда Роджер улыбался, усмехался, встряхивал головой, как в кино, Роксана почти что чувствовала, как ее сердце падает куда-то вниз, словно в пропасть. Роксана была так отчаянно и так безнадежно влюблена в него, что иногда ненавидела себя за это. И дорожила этим одновременно, потому что эта влюбленность казалась ей единственным, что хоть как-то выделяло ее из толпы остальных девчонок, хотя на самом деле это было далеко не так. Ведь Роджер Вуд нравился очень и очень многим. Но Роксана считала, что она его любила. Когда Вуд начал встречаться с Лили, Роксане, конечно же, было очень обидно, но она понимала, что при таком раскладе это довольно естественный ход событий. Ведь Лили красивая, бойкая, веселая и играет в квиддич в команде Вуда. Конечно, они должны были начать встречаться незамедлительно. Роксана знала это, и не могла осуждать Лили просто за то, что та посмела понравиться Роджеру. Но это знание не могло помочь ей перестать плакать по ночам в подушку. Роксана ревела, а Доминик ее успокаивала. Доминик ее успокаивала, а потом, когда Вуд расстался с Лили, тут же забрала его себе. А ведь она знала, она прекрасно знала, как это было важно для нее — для Роксаны! Почему же она так поступила? Неужели Роксана как-то перед ней провинилась или сделала что-то не то? Ведь Роксана всегда была так преданна Доминик, следовала за ней неотступно все эти несколько долгих и, честно говоря, довольно мучительных школьных лет. А потом Доминик влезла в тумбочку Лили, чтобы точно удостовериться в том, что Вуд окончательно с ней порвал, Лили взбесилась, собрала вещи и ушла в Слизерин, громко хлопнув дверью и даже не обернувшись. Даже не заметив, как плохо было от этого самой Роксане, ведь Роксана так надеялась, что теперь, когда Лили прониклась к ней сочувствием, они начнут дружить, и у Роксаны все наладится. А Лили взяла и решила все по-своему. Ходит теперь по школе под ручки с Нотт или младшим Малфоем и гордится тем, что она вся такая крутая, самостоятельная и независимая. А Роксана осталась совсем одна. Доминик склеилась с Вудом, и когда они не проводили время вместе, то Вуд вечно пропадал за уроками, а еще больше времени проводил на квиддичном поле, а сама Ник больше занималась в одиночестве или в компании других подружек. То, что внезапно компания Роксаны перестала быть такой постоянной, Доминик, казалось бы, даже не заметила. И Роксана с каждым днем злилась на них на всех, и на себя тоже все больше и больше. Она перестала улыбаться, прислушиваться к чужим разговорам, совсем ушла в себя и целыми днями либо делала уроки, либо просто торчала у себя в комнате и позволяла зависти, злости и жалости к самой себе грызть себя. Роксана не знала, почему Доминик, вдруг, решила ни с того ни с сего вскрыть себе вены, честно, не знала. Доминик даже в комнате не ночевала в ту ночь, Роксана лишь смутно слышала, как Доминик вернулась под утро, бросила на кровать мантию и пошла в ванную. Когда Роксана проснулась под звук будильника, мантия все еще лежала на застеленной постели сестры. Полог на кровати Алисы был задернут — Лонгботтом еще спала. Роксана протерла глаза, завернулась в теплый махровый халат, и сонная, злая и грустная открыла дверь в ванную комнату. Распахнула глаза, зажала рот рукой, а потом не выдержала и закричала. Перепуганная Алиса вскочила с постели, в панике они обе наспех перевязали окровавленные изуродованные руки Доминик разорванной на части простыней, Алиса бросилась копаться в своей аптечке с зельями, а Роксану отправила за профессором Невиллом. Роксана бежала по школьным коридорам, задыхалась, плакала и боялась. Доминик конечно же, спасли, и теперь она сладко спала в больничном крыле и ни о чем не волновалась. А на Роксану обрушился шквал допросов со стороны учителей и кузенов. И Роксана абсолютно не знала, что им всем отвечать и абсолютно не хотела копаться во всем этом дерьме. Последней каплей стало то, что в школу примчались перепуганные Билл и Флер и, конечно же, тоже кинулись к Роксане. Флер злилась и волновалась, Билл меланхолично курил, пока Роксана в сотый раз сбивчиво объясняла, что они с Доминик в последнее время совсем не общались, и она правда ничего, совсем ничего не знает. Достало ее все это знатно. Под конец этого бесконечного, утомляющего дня Роксана чувствовала себя так, будто бы по ней пробежалось стадо гиппогрифов, и все, чего ей хотелось, это просто лечь в кровать, накрыться одеялом и заснуть. Роксана даже не успела до конца осознать, что ее тайное желание сбылось благодаря выходке Доминик. Ведь Роксану все впервые по-настоящему заметили. * * * Лили курила, прислонившись к стволу дерева, и листала учебник по Уходу за Магическими существами замерзшей рукой в перчатках без пальцев. Подле нее, как и всегда в последнее время, торчала Нотт. Вид у нее был какой-то не то скучающий, не то, грустный, Роксана так до конца и не поняла. И что Лили только в ней нашла? Роксане всегда казалось, что Лили тянет к ярким, веселым и открытым людям вроде Розы или того же Вуда. Нотт же казалась ей картинкой, сошедшей с волшебного портрета, а не живым человеком. Роксана нахмурилась, а потом поправила на голове шапку и решительно подошла к девочкам. Лили подняла голову, понимающе захлопнула учебник и выдернула из ушей наушники: — Привет, — поздоровалась она первой. Привычной враждебности в ее голосе Роксана не услышала, и ей показалось это добрым знаком. Она вымученно улыбнулась Нотт. Нотт не отреагировала. Роксана дернула головой и тихо спросила: — Мы можем поговорить? — Да, давай, — вздохнула Лили, поднимая с пола свою сумку. Ее черные волосы так сильно и непривычно выделялись в этом снежном пространстве, что Роксана постоянно на них отвлекалась. Они отошли в сторону. Лили затянулась в последний раз, выдохнула дым и бросила окурок в снег, а потом обратила на Роксану вопросительный взгляд. Роксана помялась пару мгновений и тихо, но решительно сказала: — Лили, ты должна вернуться. — В смысле? — Вернуться в Гриффиндор. Вернуться в нашу башню. Переехать обратно. Называй, как хочешь. — С чего бы? — Лили насмешливо улыбнулась. Роксане эта улыбка очень не понравилась. — Потому что рано или поздно все это вскроется. Доминик точно все расскажет, когда к ней начнут приставать с расспросами. Лили пожала плечами: — Ну и что? Роксана ошарашенно замолчала. Лили обернулась, когда кто-то звонко и заливисто засмеялся у них за спиной, а потом они с Роксаной синхронно пригнулись под пролетевшим над ними снежком. — Коллинз, смотри, куда бросаешь, кретин! — Лили бросила снежок в ответ, поправила ремень сумки на плече и снова обернулась к Роксане с таким видом, будто бы объясняла ей прописные истины, как маленькому ребенку: — Слушай, Рокси, я не собираюсь возвращаться только потому, что наша любимая идиотка решила вскрыть свои чертовы вены. Тем более, время для этого сейчас совершенно неподходящее. И потом, вся администрация наверняка давно в курсе, просто им лень выводить это на обозрение всей школы. Ну, расскажут они моим предкам, дальше что? Расслабься лучше. — Лили, но ведь… — Что? — Ведь у тебя будут проблемы. Большие проблемы. — Ну, не у тебя же, правда? — Лили убрала волосы с лица и вдруг как-то грустно улыбнулась. Роксана поежилась под ее взглядом. Крыть ей было нечем. * * * К Доминик она зашла только на третий день. Кузина сидела на кровати с каким-то журналом. Она выглядела болезненно, но при этом все равно оставалась очень очень красивой. Роксана теперь уже завидовала ей просто по привычке. Увидев, кто пришел, Доминик улыбнулась. Чисто и искренне. Роксана очень давно не видела на ее лице подобной улыбки. Обычно Доминик улыбалась кокетливо, притворно смущенно или приторно сладко. Она так вжилась в эту дурацкую роль одной из первых красавиц школы, что маска как будто бы стала ее вторым лицом. Сейчас же Доминик просто улыбалась и все. И это было странно. Очень странно. — Ну, привет, — неловко бросила Роксана, присаживаясь на соседнюю койку. — Привет, — шепнула Доминик. Руки у нее были тщательно перебинтованы, и это напоминало Роксане то ужасное утро. Тогда Доминик была бледна, как смерть, и там было до одури много крови. Кровь Роксана на дух не переносила. Не удивительно, что предыдущие две ночи ей снились жуткие кошмары. Доминик наклонила голову на бок и заправила за ухо золотисто-рыжую прядь волос. У нее были очень красивые руки. — Я думала, твоя мама мне мозг проест насчет тебя, — попыталась пошутить Роксана. Она абсолютно не знала, что ей говорить. До нее только сейчас дошло, что Доминик пыталась, черт подери, совершить самоубийство. Ее это одновременно пугало, интриговало и, вообще, вызывало в ней такой комок всяких разных чувств, что, казалось, Роксана превращается в бомбу замедленного действия. И вот-вот будет большой взрыв. Доминик водила пальцами по глянцевым страницам и молчала, пряча взгляд. Роксана нервно теребила край своей школьной мантии: — Слушай, Ник… — Я не знаю, — тихо сказала Доминик, продолжая пялиться в свой дурацкий журнал. Роксане хотелось засунуть его в чью-нибудь задницу, так глубоко, чтобы точно не достать. Доминик медленно перевернула страницу. Страница тихо зашуршала. Роксана сжала руку в кулак и снова разжала пальцы. — Мы поссорились с Роджером, — продолжила Доминик, — Очень сильно. И я просто сидела и перематывала все это в голове, вспоминала, как он орал и все такое. Потом вспомнила Лили, и мне стало так паршиво, что я просто взяла и сделала это. Это было импульсивно. А потом я испугалась, я поняла, как это было глупо. А потом мне стало плохо, и я отключилась. Мерлин, Рокс, я не знаю, я не знаю, зачем я это сделала! Теперь все будут считать меня психованной истеричкой! Доминик закрыла лицо руками и разрыдалась. Черт подери, она даже рыдала красиво. Ну, она хотя бы оставила в покое гребаный журнал. Роксана воспользовалась моментом и забрала его. С обложки на нее смотрели улыбающиеся лица магглов. Роксана знала их, они с Доминик любили смотреть маггловские сериалы во время каникул. Роксана отложила журнал и снова взглянула на сестру. В другой момент она непременно бросилась бы утешать ее, сказала бы, что все будет хорошо и другую хрень в таком духе, которую принято говорить хорошей подруге, но сейчас Роксана просто сидела рядом, молчала и ждала, когда Доминик успокоится. В конце концов, когда приступ плача сошел на нет, и Доминик просто сидела на кровати и время от времени стирала остатки слез ладошкой, Роксана вздохнула и присела рядом с ней. Ей очень хотелось рассказать Доминик абсолютно все, они ведь привыкли всем делиться друг с другом. Ей очень хотелось рассказать, как ей было грустно все это время, и как она была зла, как она завидует красоте Доминик и ее популярности, как ей хочется тоже чем-то выделяться и еще много чего хотелось сказать Роксане. Но Роксана ничего не сказала. Доминик — тоже. Они просто сидели рядом, потому что, наверное, так было нужно. Так было нужно двум девчонкам, которые запутались в себе и во всем, что их окружает, и абсолютно не представляли, что им делать дальше. * * * — Водяная нечисть, девять букв, первая — «г». — Гриндилоу, — скучающе протянул Альбус. Я прикинула слово карандашом, поняла, что подходит и удовлетворенно записала буквы в клеточки. Дело было в конце месяца. Происшествие с Доминик не встрепенуло школу, как того ожидалось. Все прошло как-то быстро и довольно тихо. Уже через неделю она снова появилась на уроках, и никто ее ни о чем не спрашивал, как будто бы вообще мало кто знал, что она пыталась сделать. Может быть, роль сыграло то, что это именно Роксана ворвалась в Большой зал, а о Доминик речи как-то и не было. Короче говоря, если Доминик хотела как-то привлечь к себе внимание, то ей это не удалось. А если и не хотела, то в любом случае она поступила очень глупо. Я ей прямо так и сказала, когда увидела ее. Она выглядела так же идеально, как и всегда. Идеально до тошноты. Длинные рыжие волосы собраны в аккуратную косу, губы накрашены красным. Глаза, эти ее большущие синие глаза, ох, как они меня бесили. Мне хотелось ей врезать. Врезать за то, что она вечно такая идеальная и такая глупая. Да, мы с ней разругались в пух и прах и не разговаривали больше месяца, но это не значит, что мы перестали быть сестрами. И я все равно волновалась за нее. И была на нее зла за то, что она вообще могла на такое решиться. — Привет, — я плюхнулась рядом с ней за парту, когда Роксана отошла к кому-то, чтобы сверить домашнее задание. Доминик посмотрела на меня не то удивленно, не то затравленно: — Привет. — Надеюсь, что это больше не повторится. Это была большая глупость с твоей стороны. Мы все очень за тебя перепугались. А твои родители чуть из нас душу не вытрясли. Рокс пришлось особенно не сладко. — Да, я знаю, прости. За это и за то, что произошло… тогда. Ну, с этими письмами дурацкими и с Роджером. Нехорошо это все вышло. Доминик говорила очень тихо, спокойно и легко, но при этом она очень тщательно пыталась разыскать что-то на страницах своей тетрадки — явно боялась смотреть мне в глаза. Я прищурилась, не сводя с нее пристального взгляда, но ничего не говорила, хотя и охренела страшно. Мне казалось, что она еще не закончила, и я оказалась права. Она помялась еще пару секунд, а потом коротко на меня посмотрела и снова отвернулась: — Возвращайся, Лили. У тебя будут проблемы, если ты продолжишь жить в Слизерине. Не буду я больше рыться в твоих вещах, правда. — Это приятно, но я все равно не хочу возвращаться. Мне слишком понравилось жить в комнате на двоих. Доминик снова посмотрела на меня. Я ей улыбнулась. Она явно не была мастером извинений и явно не привыкла это делать, но я знала, что она говорит искренне. В конце концов, мы четыре года спали в одной комнате. И еще несколько лет в детстве. Я передернула плечами: — Ладно, вот и поговорили. Мир? Я протянула ей руку. Она улыбнулась, и мы сцепили мизинцы, совсем как когда нам было по пять лет. Наверное, мы могли бы сказать друг другу еще очень и очень много, но в это время как раз прозвенел звонок, Роксана вернулась к своему месту, а я перебралась за парту к Алекс. Не буду лукавить, я была рада, что мы с Доминик помирились, и хотя бы это дерьмо осталось позади меня. Но возвратиться в Гриффиндорскую башню, когда Алекс так боялась и так отчаянно нуждалась хоть в чьей-то поддержке, пусть даже и в моей, я просто не могла. Так что пока можно было оставаться — я оставалась. В то утро мы с Альбусом торчали в Слизеринской гостиной. Было воскресенье, и многие уже начали разъезжаться на пасхальные каникулы, хотя школа обещала нам еще несколько учебных дней. Да только кого это волновало? Малфои, к примеру, уехали в субботу вечером. Забрали с собой Алекс. Я видела из окна в коридоре, как к школьным воротам подъехала их шикарная темная машина, из которой вылез сурового вида мужик в форменном черном костюме, погрузил их вещи в багажник и степенно открыл перед ними дверцу. Я видела, как Алекс затравлено обернулась, прежде чем сесть. Но выражения ее лица я разобрать уже не могла. Держу пари испуг выдавали только глаза. Алекс мастерски могла прикидываться одной из этих замороженных слизеринских кукол, пусть и не была такой на самом деле. И это было, наверное, грустно. В ту ночь я спала одна в ее комнате, и мне очень хотелось пореветь, но я не ревела. Я комкала одеяло, сжимала зубы, злилась и очень надеялась, что Алекс сможет все это пережить. Я долго не могла уснуть, снова и снова взбивала подушки. А потом плюнула на все это и пришла в комнату к Альбусу. Альбус охренел, но пустил меня под свое одеяло по старой памяти. В детстве мы часто спали все вместе. Я, когда была маленькая, жутко боялась молнии и еще больше боялась грома, так что в грозу я постоянно бежала в комнату к Альбусу — она была ближе всех других к моей. Сегодня грозы не было, но я все равно пришла к нему. Даже после всего нашего с ним дерьма его комната все равно была ближе всех к моей. У него в кровати было тепло, а постельное белье пахло одним из этих дорогущих парфюмов, которые ему дарила Саманта Забини. Я отрубилась почти что сразу. А утром мы, как амебы, вместе выбрались на завтрак. Я даже поздоровалась с Забини — вот настолько мне было на все насрать. После завтрака мы вернулись в гостиную, и от нечего делать, я взялась разгадывать этот дурацкий магический кроссворд в чьем-то забытом на столе журнале. Альбус валялся на диване, положив голову Забини на острые коленки. Забини читала какую-то книжку. Я иногда посматривала на нее из-за края журнала и думала, чем же она так привлекла Альбуса. Забини казалась мне одной из тех классических богатых слизеринских девочек, которые год от года, из поколения в поколение сменяли друг друга в Хогвартсе. Доминик запросто могла бы вписаться в их число, если захотела бы. Но она не хотела, и я не знала, хорошо это было или не очень. А вот Забини — классический образец. Она была красоткой, наверняка была хороша в постели, безупречно владела французским или каким там языком они все владели, а еще наверняка наворачивала сонаты Бетховена на рояле. Я абсолютно не представляла, как эта идеальная мраморная статуя войдет в нашу веселую семейку, где все постоянно лезут в чужую жизнь, не знают, что такое личные границы и любят друг друга до истерики. Меня здорово напрягало, что Альбус тискается с ней с самого пятого курса. Как-то он даже позвал ее к нам на свой день рождения, но она, слава Мерлину, не явилась. Короче говоря, не нравилась мне Забини и все тут. Это была патологическая неприязнь, я ничего не могла с этим поделать, поэтому сочла лучшим просто молчать в тряпочку, не лезть не в свое дело. И все было бы даже хорошо, если бы Забини не пыталась наладить со мной контакт. Наверное, она делала это ради Альбуса. Это одновременно вызывало уважение и отталкивало. Я не знала, как себя с ней вести, и потому избегала ее. И чем больше я старалась не встречаться с ней, тем настойчивее она искала со мной встречи. Это походило на бомбу замедленного действия. Я прямо чувствовала: если мы с ней останемся наедине — ничем хорошим это не закончится. Альбус тоже знал, что моя теория была рабочей. Его это наверняка огорчало. Так что я до сих пор, честно говоря, не понимаю, как в тот день мы оказались в компании друг друга и вполне сносно провели время. Или не очень. — Как вы думаете… они поладят? — тихо спросила Забини, захлопнув книжку. Я вздрогнула от этого звука и в очередной раз посмотрела на нее поверх журнала. Альбус сел на диване и задумчиво уставился в огонь. Объяснять не было смысла, тема беседы итак была ясна, как день. И мне не нравилось, что Забини завела об этом разговор. Я понимала, конечно, что они со Скорпиусом тоже вроде как дружат и все такое, но раз Забини до сих пор не за кого не выдали, то ее предки наверняка одобряли ее роман с Альбусом. Это значит, что Забини абсолютно не могла понять, какого приходилось Александре. Я тоже этого не понимала. Но я знала, что Алекс чувствовала, я наблюдала за этим предостаточное количество времени. Альбус пожал плечами и хмыкнул: — Теория счастливого брака — это как теория большого взрыва. Не объясняет всего полностью. Поживем — увидим. Забини поежилась, но ничего не сказала. Мы с Альбусом переглянулись. Мы оба знали, что этот брак изменит все и не изменит ничего. И мы оба даже предположить не могли его последствия. Теория большого взрыва — так сказал Альбус. Та еще сучка.