Фаворит вьюги

Два дня Мартин никого не принимал. Он всерьёз думал о том, чтобы отказаться от титула. Первое разочарование ударило по нему куда больнее, чем он ожидал. Хоть он и понимал с самого начала, что двор представляет собой сообщество пауков, которые заперты в одной банке и делят единственную муху, но всё это выглядело для него абстрактно. Он не думал, что тот, кто захочет его использовать, сможет проникнуть так глубоко в его сердце. Сутками Мартин сидел и смотрел в окно, на заснеженный парк, где так и не появился Энжил. Перед глазами его проплывали романтические моменты, которые они успели пережить вдвоём — и под тем, и под этим кустом... Вспоминать было больно, но он терзал эту рану, наслаждаясь этим своеобразным издевательством над собой. Энжил, в те же дни, обдумывал перспективу отъезда. На сей раз без эмоций. Состояние у него было подавленное, но разум относительно чист. Энжил понял случившееся так: союзники, которые поддерживали его в течении четырёх лет, теперь, по каким-то причинам, решили от него отказаться. С одной стороны, это было непонятно и выглядело беспричинным, и стоило встретиться ещё кое с кем из них, прежде чем делать окончательные выводы… С другой, реакция Мартина на его фамилию и титул больно ударила по Энжилу. Чем больше он думал, тем больше понимал, что, всё-таки, не желал признаваться в своей личности не из страха. Ему просто было неловко за то, что он уже успел натворить, и он не знал, как сказать Мартину, что он спал с его отцом. Откровенно говоря, Энжил вообще не знал, почему тянул, так что, объяснение «к слову не пришлось» казалось ему одновременно и самым искренним, и самым глупым. Он перебирал вещи, раздумывая, какие из них взять с собой в случае отъезда в поместье, а какие попросить доставить следом, когда мысли его прервали посередине. Дверь распахнулась и Тьен выпалил: — Прибыл исповедник Его Величества! Говорит, что готов объявить завещание! Энжил замер с голубым бархатным камзолом в руках. Несколько секунд молчал, а потом спросил: — У Мартина ещё и исповедник есть? Тьену захотелось стукнуть господина по голове, но он, конечно же, сдержался. — Исповедник Его Величества Фридриха! — произнёс он почти что по слогам. — Все на кухне об этом говорят! Энжилу стало очень интересно, почему на кухне знают больше, чем в его спальне, но он решил пока отложить этот вопрос и просто спросил: — И что ещё они говорят? — Его Величество, говорят, боялся смерти. В последние месяцы он приглашал к себе множество знахарей и алхимиков, принимал их наедине, но никому не раскрывал сути происходивших между ними разговоров. Энжил ошарашено опустился на кровать — прямо на ворох дорогих камзолов. — Он… знал?.. Тьен выдержал уважительную паузу, а затем снова затараторил: — Он вам не говорил, потому что не хотел расстраивать, мой господин! Энжил закрыл глаза, качнулся и тихонько завыл. — Ваша светлость! Господин! Тьен бросился к нему, упал на колени перед господином, взял его за руки и попытался успокоить. Прошло несколько секунд, прежде чем Энжил резко выпрямился, распахнул зажмуренные глаза и в упор посмотрел на слугу. — Поняв неизбежность исхода, он ударился в молитвы, да? — Он стал приглашать к себе священника, — почти умоляюще пролепетал Тьен. — Я должен был вам об этом рассказать? Энжил промолчал. — Священник приходил к нему по ночам. — Если сейчас окажется, что он, к тому же, оставил нас всех этому святоше, то я окончательно сойду с ума! Тьен промолчал. Вообще-то, ему казался маловероятным такой исход… Он слышал о том, чтобы церкви отписывали дворцы, земли, поместья… Но, всё-таки, не целые королевства. Однако, подумав об этом, оба подумали и о том, что если перед смертью Фридрих вёл себя настолько странно — а тот факт, что мужчина, всю жизнь проведший в мужеложестве, на смертном одре уверовал в Илюмина, иначе как странным Энжил назвать не мог, — так вот, если это произошло, то ожидать от короля можно было чего угодно. Как того, что он в последний момент решил признать бастарда, которому за всю жизнь не уделил ни минуты времени, так и того, что он оставит престол какому-нибудь абсолютно постороннему человеку. — Будь проклят тот день, когда его прадед придумал передавать корону по завещанию, — пробормотал Энжил. — Тьен, а нельзя как-нибудь узнать, что там написано до того, как завещание будет объявлено? — Мой господин?.. — растеряно произнёс Тьен. Он, конечно, слышал о скандале, который произошёл в кабинете принца, но не мог поверить, что его господин может повторить подобное снова. А Энжил, тем временем, именно об этом и думал. Можно было встретиться с этим исповедником лично и попытаться убедить его ознакомить виконта с завещанием — но с чего бы тому идти навстречу? Во-первых, Энжил не имел прямого родства ни с прежним королём, ни с тем, кого до сих пор прочили в будущие короли. Во-вторых, с точки зрения священника, он наверняка был олицетворением порока почившего прихожанина и последним, с кем тот пожелал бы говорить. — Когда он желает объявить завещание? — сурово спросил виконт. — Поговаривают, что завтра в обед. — Очень, очень хорошо. Мартину было всё равно. Когда ему принесли весть о том, что некто готов объявить завещание короля, претендент вздохнул с облегчением. Он подумал, что наконец-то этот фарс закончится, и он сможет вернуться к своей обычной жизни. «Прости мама, но если тебе так нужен этот проклятый двор, думай как сюда пробраться сама. Без меня!» Мерилин, конечно, не умела читать мысли, но сына знала довольно хорошо. Она узнала о появлении исповедника через час после того, как об этом заговорили на кухне, и тут же села писать Мартину срочное письмо. «Ты должен увидеть завещание первым!» — писала она. «Знаю, сыночек, ты ужасно устал от всего, но когда ты станешь королём, никто больше не посмеет усомниться в твоём праве на власть. Осталось всего ничего. Но, до тех пор, нам обязательно нужно убедиться в том, что в завещании твоё имя, наши союзники не простят нам позора. А мы опозоримся, если что-то пойдёт не так. К тому же, завещание, которое он привёз, может оказаться фальшивым. Если вдруг окажется, что в нём не твоё имя — отстаивай эту позицию. Кто такой, в конце концов, этот исповедник? Смешно подумать, что на склоне жизни Фридрих вдруг задумался о своих грехах!» Прочитав письмо, Мартин вздохнул и посмотрел на потолок. Ему ужасно не хотелось впутываться в это дело ещё крепче. Однако отказать матери он не мог. Он позвал слугу и спросил: — В каких покоях расположили этого священника? Слуга ответил. Мартин отпустил его. До объявления завещания оставался ровно день. И, что важнее, до этого момента оставалась ещё ночь. После наступления темноты священник наверняка должен был посвятить какое-то время молитвам — хотя бы для соблюдения приличий. А значит, его покои в это время должны были пустовать. «Будет очень смешно, если он возьмёт завещание с собой на молитву», — отметил Мартин. Но решил, что принимать в расчёт эту вероятность нет смысла. Он должен был сделать всё, что мог. Энжилу было не впервой пробираться ночью в чужие покои. Теперь уже не впервой. Прислушиваясь к звукам доносившихся из сада, куда исповедник отправился на молитву, он с горечью думал о том, что ещё совсем недавно был законопослушным подданным его величества. Может быть, он и не отличался высокими моральными качествами, но уж, по крайней мере, не убивал и не воровал. «А теперь, я второй раз за неделю пробираюсь в чужой дом под покровом темноты… И очень похоже, что это ещё не предел!». Так думал он, влезая в окно, а затем, принимаясь осматривать спальню священника. У изголовья кровати, прикрытый плащом и запасной сутаной, стоял резной сундучок. Не могло быть сомнений в том, что в сундучке хранится что-то ценное — иначе на нём не было бы такого массивного замка. Энжил огляделся по сторонам в поисках чего-то, что могло бы помочь. Подумал, решил воспользоваться собственной брошью и, расстегнув плащ, позволил ему упасть на пол, а сам занялся замком. Такое он тоже делал в первый раз, но пальцы у Энжила были ловкие, а голова работала хорошо. На замок ушло, конечно, куда больше времени, чем потратил бы опытный взломщик, но, всё-таки, Энжил не без основания гордился победой. Откинув крышку ларца, он торжествующе оглядел дело своих рук. Внутри лежали какие-то бумаги, золотые часы, кожаный кисет… Энжила заинтересовал последний. То, что находилось внутри, явно отличалось от остальных документов, и потому он решил начать осмотр с этой вещи. Энжил не прогадал. Из кожаного чехла ему в руки скользнул свиток, скреплённый печатью короля. Несколько мгновений Энжил смотрел на свиток, размышляя. Вскрывать его здесь было бы верхом глупости — во-первых, ночью священник поймёт, что кто-то взломал печать. Завтра же, когда выяснится, что кто-то вскрыл завещание до срока, наверняка случится скандал. «Снявши голову, по волосам не плачут», — решил он. Рванул печать и принялся читать. Энжил был искушён в придворном письме куда лучше, чем в технике вскрытия замков, но даже ему потребовалось некоторое время, чтобы продраться сквозь витиеватые обороты. И вот, наконец, он добрался до самого главного. Добрался и не поверил собственным глазам. Имя, вписанное под словами «оставляю венец» было Энжил Кауниц-Добрянский. — Этого не может быть… — прошептал он. И именно в этот момент за дверью раздались шаги. Негромкие, но всё же уверенные, они вряд ли могли принадлежать священнику — а кто ещё мог находиться в покоях исповедника в такой час, Энжил и представить себе не мог. Энжил затравлено огляделся по сторонам. Красть завещание теперь не было смысла, но… «Мартин…» — подумал он. Энжил ничего не знал о том, хочет Мартин быть королём или нет. И всё же, отобрать у него то, что по праву принадлежало ему, как сыну Фридриха, Энжил никак не мог. — Опять ты? Он хотел было спрятать завещание за пазуху, унести с собой, чтобы дома разобраться и принять взвешенное решение, но когда голос, принадлежавший, без сомнения, тому самому Мартину, прозвучал у него за спиной, рука Энжила дрогнула, и свиток сам собой полетел в камин.