Август

И снова встреча в пустой комнате — август слился концами на воспаленных слезницах октября. Плачут кровоточащие заусенцы на пальцах, щёлкает мышеловка за шкафом, мыши скребутся в кирпичные стены и защемляют свои хвосты под металлическими дугами. На улице тихо, а у августа в ушах шум мёртвых тополиных листьев; побелкой крошатся нераспустившиеся мечты ушедшего лета. О чем думало мироздание, создавая обрывки тёплых дней на останках летней кончины у прихода сентября? Я иду по дощатому полу и содраная временем краска лопается под ногами, красная труха режет пластик подошв. Август сыпется в ладони песком. Вот же блядство. Эй, братиш, может нальешь мне выпить? Мне так хочется надраться сегодня и не пытайся меня остановить. Плевать на марку, для придурка без работы пить — уже роскошь. Глянь на улицу, видишь — все куда-то бегут, так почему же я все ещё здесь..? Хей, не смотри на меня так своими глазами смертника, ведь пепел от твоего прошлого ухода все ещё марает мне пальцы. Ну вот, ты снова улыбаешься, но почему тени сумерек оставляют волдыри на твоём лице? Плата за невечность? Хах... Откуда знаю? Сентябрь говорил. Это страшно, правда, и вовсе не похоже на превращенье чудовища в человека из мультфильмов диснея, описание больше подходит под ранние сказки братьев Гримм. Кожа так страшно облезает с худого плеча... С растворением солнца в кислоте закатных линий август оборачивается мальчишкой: несуразное тельце, лысый череп, большие, как у совы, жёлтые глаза, уродливые тоненькие ручки. На плечах болтается выцветшая футболка с надписью “йеллоустоунский заповедник”, с когда-то синих шорт расползается шов. Подхватываю месяц на руки — в призрачном поиске тепла детёныш знойного лета робко обхватывает меня за шею и прячет лицо в воротнике. Поддерживаю его за спину, полоски позвонков врезаются мне в подушечки пальцев. Потертая олимпийка скользит с плеча, накрываю ею тщедушное тельце, что мелко дрожит от окутывающей его вечерней прохлады. Крючковатые пальцы крепко цепляются за выступающие лопатки, где под лямками майки дышат лесом набитые черным листья папоротника. Они нежно щекочат вездесущие ладони и я позволяю августовским рукам исследовать неровности сплетения листов. Забытые коридоры и завалы лестниц провожают нас потерянным взглядом, отощавший чердак обнажил черноту своего нутра, желая поскорее спровадить непрошенных гостей подальше от своего гнезда. Высохший птичий помет и мелкие косточки хрустят под ногами, месяц первой желтизны шелестит немую песню, глубже зарываясь пальцами в папоротник, он так и не сомкнул глаз. Сумерки проникли сквозь зубья оконных стекол и отразились в пустынных глазах предосеннего смертника, окрашивая их пески цветами сирени. Чертыхаясь, спотыкаюсь о порог, ведущий на крышу. Дом кусает меня на прощанье за пятки. С ног летят осточертевшие за день кеды, падаю на мох, сожравший кирпич, месяц ветхих надежд неловко копошится на моей груди. Он грустно прислушивается к тишине между ребер, где-то на вдохе его спугнул скрип позвонков. Пять минут до прихода ночи, dark side, do you think now? Солнце отключили за неуплату, а на бетонном покрытии младший отпрыск лета, ступая на ощупь, танцует под крики города и оттаптывает мне ладони. Я смеюсь с его хмуро сощуренных век и щекочу серые лодыжки. Месяц пьяных ночей аккуратно пинает меня под печень, стоит ли мне вновь засмеяться? Поднимаясь с бетона и ловлю август за руку, кажется, он понимает меня. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз — мы танцуем вальс под шум машин и вопли спальных районов. Cпотыкаемся босыми пятками о рваный рубероид и неровно скользким по кругу, вычерчивая на нем сансару. Три-два, три-два-раз — сбились с ритма. Август, август, как же тонки твои руки — синие разводы вен, расчерченные на запястьях, похожи на пробитые сквозь снег холодные ручьи. — Сколько раз ты проливал их, плача томной ночью? — Не знаю, я ведь не считал. Август берет меня за руку, небесный купол задувает фонари блеклых звёзд. Без пятнадцати восемь и не думай соврать мне о том, что боишься сорваться с края. Город похож на кишащий тварями осиный улей, смотрим вниз, в самые кромки подножий, и просовываем ноги в решётки ржавых перил. Секунда прокатится мимолетностью и утро сжирает себя. Чтож, видимо, пора прощаться. Август тяжело дышит мне в плечо, а я делаю вид, что не замечаю его до боли зажмуренных век. Присасываюсь к сигарете, дым нежно обнимает нас за плечи. Мальчишка со слишком старыми глазами колит мне булавку в петлицу: "Бывай, выпей за меня с горла. И да, помни — в твоих глазах ведьма сжигает верёвку." Мне нет нужды улыбаться в ответ на прощание, поэтому сжимаю руку месяца чуть крепче. Переплетенные пальцы дрожат, будто водная рябь на ветру. Рассвет режет глазницы и млечная тишина закладывает уши. Шорох ресниц. Ладони холодно. Она оказывается пустой.