"Стрекоза и Муравей"

Наступила пятница. Весь день я был как на иголках. Вечером Гертруда стала куда-то собираться. В голове сразу всплыло письмо. -Куда ты идёшь? — спросил я ее. --В гости к Эллинс, моей подруге, она уже месяц зовёт меня к себе. -Отчего бы нам не пойти вместе? Мимо меня не прошло то, что она чуть покраснела. -Ох, милый, ты будешь там чувствовать себя третьим лишним. Женские разговоры, сам знаешь… -Вот как, третий лишний значит… Ну хорошо, — сказал я, — Не буду вам мешать. -Спасибо, дорогой, — она торопливо поцеловала меня и ушла. Теперь сомнений не оставалось-она шла к Шабе. На душе было очень паршиво. Я был зол, в меня будто вселился бес. Я чувствовал, что меня глупо, почти не скрывая, надули, что я был дураком, которого обвели вокруг пальца. Желая выместить на чем-либо злость, я остановил свой взгляд на большой китайской фарфоровой вазе. Она как раз заплатила за нее деньгами, полученными от Шабе. Я бросил ее на пол, она разбилась на крупные куски. Но я остался недоволен результатом. Тогда я взял молоток и начал разбивать каждый кусок на мельчайшие кусочки. Шум поднялся невообразимый. -Герр Амайзе, у Вас все хорошо? — за дверью послышался голос Фрау Крёте. -Да, да, — нетерпеливо крикнул я, продолжая крошить вазу. Когда от вазы осталась лишь фарфоровая пыль, я успокоился. С хладнокровностью я замел следы своего преступления и закурил. Время шло, ее все не было. В два часа ночи я лег, наконец, спать. На следующее утро я окончательно принял решение порвать с ней раз и навсегда. В то утро, когда я любовался ею спящей в последний раз, она казалась мне особенно прекрасной. В какой-то момент я подумал, а не закрыть ли мне на все это глаза? Ведь в конце концов, она любит меня, а не его. От него она получает только деньги, нужные мне… Но я быстро избавился от этой мимолетной слабости. Разрыв — и точка. В девятом часу она проснулась. -Доброе утро, — проворковала она по своему обыкновению и потянулась так, что одеяло с нее сползло, вполне обнажив ее прекрасное тело, и я вновь на секунду поколебался в своём решении. -Что такое? — спросила она, — Опять это туманное выражение лица… Опять хочешь бросить меня? — Она встала с кровати и обняла меня, прижавшись ко мне всем телом, — Но я ведь уже давно сказала тебе, что тебе от меня из-за этого не избавиться. Я молчал, собирался с мыслями. -Ты очень проницательна, Гертруда, — процедил я холодно, — Речь действительно идёт о расставании. Но дело не в деньгах… — я сделал паузу, она вопросительно и чуть тревожно посмотрела на меня. Я продолжал: -Дело в измене. Гертруда побелела как полотно. -Какая измена? — спросила она чуть упавшим голосом. Я не ответил, а лишь достал письмо Шабе, которое решил оставить у себя, полагая, что рано или поздно она его уничтожит, а я останусь без доказательств. Виновная побледнела еще сильнее, но решила обороняться: -Что это? — с вызовом спросила она. -Умоляю, Гертруда, освободи меня от этих глупых детских игр. Ты хорошая актриса, но сейчас играешь из рук вон плохо, — я швырнул ей в лицо письмо. Она долго молчала. Потом бросилась ко мне и встала на колени, обхватив руками мои ноги и смотря на меня снизу вверх глазами, полными слез. -Глупенький! Как же ты не понимаешь? Я старалась для тебя! Ведь он мне нужен был только ради денег! И эти деньги я зарабатывала для тебя! Тут мое спокойствие сорвалось и я, грубо отшвырнув ее от себя, закричал: -Ах вот как?! Ради меня?! Знаешь, лучше я сдохну в какой-нибудь канаве без денег, чем буду жить богато с такой, как ты! Ты просто маленькая, грязная, непотребная девчонка! Чертова стрекоза! Иди теперь к нему и пляши! Слова попали в мишень. Без слов она встала, собрала свои вещи. Подойдя к двери, она обернулась и сказала совершенно спокойно: -Я хочу, чтобы ты знал, я всегда любила, люблю и буду любить только тебя. Я невольно обернулся, чтобы посмотреть на нее в последний раз. Лихорадочная злость моя отступала, уступая место новому чувству — пустоте. Она была в том же сером пальто и высоких сапогах, в которых была в тот самый день на мосту. На улице шёл тот же ливень. Видимо, она тоже заметила эти совпадения и сказала: -Круг… Круг жизни замкнулся, — и с этими словами она, наконец, вышла и бесшумно закрыла за собой дверь. Повисла гробовая тишина. Будто, уйдя из моей жизни, она забрала с собой все звуки. Обессиленный, я рухнул на пол. Внутри меня что-то оборвалось. «Круг жизни…» — все крутилось у меня в голове. *** Через три месяца я покинул Берлин и переехал в Лондон, оставаясь там до 1956 года. Затем, по приглашению по работе, я вновь вернулся в Берлин. Личная жизнь моя не сложилась. Образ Гертруды Берштейн затмевал любую появляющуюся рядом со мной женщину. Таким образом, я поставил крест на своей личной жизни, и полностью занялся работой. Однако, вернувшись в Берлин, город моей молодости и юности, воспоминания о ней выплыли из глубин моего сердца, не давая мне покоя. В конце концов, не выдержав, я решил справиться о ней. Известия я получил следующие: через месяц после нашего расставания она переехала в Париж. Однако там в 1939 году попала в лагерь, как немка и там через несколько месяцев скончалась. Прочитав архивный лист, я долго плакал. В последний раз слезы у меня были 25 лет назад — в день, когда я расстался с ней. Я почувствовал себя совсем ничтожным — маленьким беззащитным муравьем в этом большом, злом, гудящем муравейнике жизни. «Круг жизни замкнулся» — пронеслось у меня в голове…