Пустырь на старом шоссе

Ведьма пустырей играет фонарным светом на битых стекляшках, дребезжит чёрными струнами на мостках проводов и хрипло хохочет эхом собачьих завываний. Животные ищут очередной кусок мусора, который насытит их желудок. Псы хоронят своих братьев и сестёр в закоулках помойных стоянок. Она рисует сломанный циферблат на бетонной трубе девятиэтажного дома, руки красит травяной сок. Выводит счёт на языке серых лесных почв, и стрелки, сделанные из обрывков брошенных слов, начинают кружиться каждая в своем направлении, и, будто по своему желанию, меняя ход. Голос хозяйки пустырей ломкий и тоскливый, его можно услышать в дневном посвисте трясогузок и скрипе оконных петель. Он поет о птичьем народе, чьи лапки оставили следы на покрытой рыжей пылью пожухлой траве. Те, кого ведьма спешит околдовать своим звуком – глухи, потому она спешно пишет стихи шрифтом Брайля на дорожных песчинках. И когда в сандали забьется песок, они плачут , чувствуя ногами в мозолях режущие строчки нескладных рифм. Плавится асфальт, огретый небесным кипятком. Пот стекает на раздраженные ранки солью. Качаются на прядях сухие лесные скорлупки, ягоды барбариса, нанизанные на белые мышиные усики, вплелись в волосы цвета аспарагуса и виридиана. За плохую игру проводов четыреста сорок второго апреля их остригли грубые буревестники. Позвякивают в ушах колокольчики, а на шести маленьких дырочках свистят кольца молочного дыма и придорожных камней. Под босыми ступнями раскаленный шоссейный гравий. Руки, как у лемура, танцуют свой странный танец отдельно от хозяйки и кружат в дрожащей спирали прошлогоднюю листву. Мелькают в размытом пейзаже виридиановые блики, звенят пустые орехи – это ведьма носится наперегонки с дребезжащими ладами и москвичами, заглядывает в скучающие лица за стеклом, забрасывая их сумеречным песком и скелетами принесенных листьев. Ведьма здесь. Но не совсем здесь. В здесь которое не совсем здесь. Плящущая среди пустырей. Она во всем: в протоптанной траве, телефонных столбах, потрескавшемся асфальте, едкой пыли, чернеющих полосках от колес, голодных собачьих стаях, случайных одиночках, птичьих косточках, следах помета и в той, чьи глаза цвета липовой коры, а на шляпе крысиные черепки. Быть в здесь, которое не совсем здесь – маняще, только можно потеряться. Прибывание во всем – это как ты во всем и все в тебе, ты все и никто одновременно. Пахнет старым вереском, ведьма обернулась визгом шин, в кювете дымится призрак ржавой шестёрки. С головы водителя слетела кепка марки Найк , на ухе пустуют семь дырочек, из сжатых на руле пальцев выпадает раздавленная цикада. Скрипит с шипящими помехами неугомонное радио: "..трем...кри..цх....пли.. Зелёный день падучей саранчи, Предместных гор седые очертанья, А от полей до дома – две сумы Две полновесных сумки стрекотанья..."