Кофе с мятой

Дора прибыла в деревню Оттери-Сент-Кэчпоул, расположенной на юго-западе Англии. Жилой многоэтажный дом, который часто упоминал в своих рассказах Рон Уизли, с гордостью проговаривая слово «Нора». Раннее утро. Вдали чернеет прозрачный лес. Вокруг тишина и спокойствие. Всё неподвижно застыло, покрыто инеем. Слабый ветерок поднимает с земли снежинки и несёт их, закручивая в вихре. Девушка вдохнула морозный воздух полной грудью, отчего по всему телу пробежали мурашки. Лёгкий зимний ветерок развевает гладкие и шелковистые волосы. Всю ночь она шла, не сомкнув глаза ни на один миг. Прокручивая разговор с Драко, по заледеневшим щекам текли горячие слёзы. Дора не использовала согревающее заклинание, шла по мокрому снегу в одном лишь платье. На тот момент она не боялась смерти и готова была её принять. Мысль о том, что в любую секунду она может наконец воссоединиться с матерью, не покидала Монсиньи. «Всё самое дорогое мне я уже упустила». Одиночество. Нет ничего страшнее и мучительнее осознания того, что в тебе никто не нуждается, единственной поддержкой, опорой, другом для себя являешься ты сам. Дора хотела закрыться в себе, отгородиться от внешнего окружения стеной безразличия, холода. Ей казалось, что в её новом, закрытом от всех людей, мире не будет печали, боли, предательства и потерь. Она стала всё чаще спрашивать себя — чего же ей ждать от жизни и что ей действительно нужно? Любовь? Доверие? Нежность? Поддержка? Понимание? Все эти качества она смогла найти лишь в одном. Лишь она — маленькая беззащитная девочка, смогла раскрыть его, преодолеть его чудовищную холодную оболочку и заглянуть в его пылающую душу. Понять, что он такой же, как и она, что они оба нуждаются друг в друге. Он — Драко Малфой, та самая недостающая частичка пазла, сложив который, девушка во второй раз смогла вдохнуть воздух жизни, почувствовать себя поистине живой и настоящей. Это было и радостно и одновременно тяготило её сердце — так сильно она вдруг почувствовала, что нужна ему. Он был рядом, но в то же время — слишком далеко. Порой девушке казалось, что нужно что-то менять, что ей не хватает смелости и сил вырваться из плена, который она же сама и создала. Она должна сжечь мир прошлого в своей памяти, чтобы идти дальше. Ради себя, ради своей матери и отца, которые готовы были отдать свою жизнь, чтобы она жила. С каждым шагом силы всё больше и больше покидали несчастную, опечаленную француженку. Пальцы ног начинали неметь. Было ощущение, словно Дора идёт по острым лезвиям тысячи ножей. Несмотря на адский холод, она остановилась, чтобы перевести дух. Стук в дверь. Гриффиндорка стояла перед домом, который имел несколько этажей, с пятью каминными трубами на красной черепичной крыше, покрытой шаром снега и, вероятно, был укреплён с помощью магии. В глазах начинало темнеть, дышать становилось всё труднее, дрожь прошла во всему телу. Внезапное головокружение, звон в ушах, темнота, пустота, абсолютно ничего…

***

Девушка очнулась на мягком диване. Рядом находился массивный зажжённый камин, создававший уютную домашнюю атмосферу и комфорт. Ровное гудение пламени казалось загадочным песнопением, а тлеющие угли, то вспыхивая, то рассыпаясь в пепел за светлой решеткой, создавали фантасмагорические картины. Огонь был милостивым божеством, мирно жившим в каминной топке, но иногда выходил из повиновения и превращался в дьявола, пожирающего всё живое. Дора обожала любоваться игрой живого пламени бесконечно долго. Смотреть на то, как огонь полыхает в камине — удостоиться чести лицезреть поистине завораживающий «танец» пламени, ведь причудливые рисунки сгорающих дров всегда радуют взор своей неповторимостью и магическим умиротворением. Огонь, усмирённый в камине, дарит моменты спокойствия, пробуждает страстные эмоции, в несколько раз счастливее. Как рассказывала ранее Гермиона, камин был магическим и был подключён к каминной сети летучего пороха. Поверх самого камина были расположены различные украшения, семейные фотографии семьи Уизли и необыкновенной красоты цветок. Как заметила гриффиндорка, загадочный цветок имел лиловые лепестки с золотистыми узорами. От него доносился приятный сладкий аромат. Также над камином находились весьма примечательные часы. В них, в отличие от от обычных часов, которой Доре доводилось видеть, вместо одной имелись целых девять стрелок — по количеству членов семьи, причём, каждая стрелка имела определённую надпись. Вместо цифр на циферблат были нанесены слова: «дом», «школа», «работа», «путешествие», «потерялся», «больница», «тюрьма» и «смертельная опасность». На данный момент стрелы часов указывали на «дом». Не успела девушка более подробно изучить гостиную, как послышались торопливые шаги в её сторону. В этот же момент перед ней возникли её друзья: Гарри, Гермиона и Рон, возле которых находилась хозяйка всего этого дома — Молли Уизли, с добрыми глазами, милой улыбкой, такими же рыжими волосами, как и её сын. Молли была дамой маленького роста, с полноватой фигурой, но имела весьма обаятельный домашний вид. Возле неё возник незнакомый француженке мужчина. Он будто выглядел старше своих лет: имел не совсем здоровую худобу, слегка костлявый, нездорово — бледная кожа, серые измученные глаза, которые повидали множество горя и смертей. Сириус Блэк. — Дорогая! — воскликнула Молли, нежно обнимая Монсиньи. — Как же мы рады тут видеть тебя. Рон часто рассказывал о тебе и о том, какая ты смелая девочка. Я Молли Уизли, но меня ты можешь просто называть мамой. Проходи на кухню, я испекла тыквенный пирог. Поешь, дитя, ты совсем зачахла. Что тебя заставило прийти к нам в таком виде?

***

Оставшееся время Дора провела в одной небольшой комнатушке наедине с Гермионой. Та, в свою очередь, поделилась с подругой последними новостями. — Дора, — резко произнесла Грейнджер, сузив брови. — Признайся наконец, что с тобой случилось. Не закрывайся хотя — бы от меня. Я вижу как тебя что — то терзает. Почему ты пришла к нам ранним утром в такую морозную погоду лишь в одном платье? Только не молчи, прошу тебя. Стояла минутная тишина. Француженка смотрела на свою собеседницу пустым взглядом. Она не знала, что ответить. Она не знала как. К ак и с чего начать свой рассказ. Она боялась быть осуждённой своими самыми близкими людьми. — Я чувствую себя опустошенной, — Монсиньи поправила прядь своих русых волос дрожащими руками, ещё не отошедших от нестерпимого холода. — Я познала отчаяние, потеряла искреннюю доброту и честность. Я не могу назвать себя счастливым человеком на данный момент. — Почему? — перебила подругу шатенка, обхватив её румяные мягкие щёчки своими слегка шершавыми пальцами. — Чего тебе не хватает в этой жизни? — Чего мне не хватает? ЧЕГО МНЕ НЕ ХВАТАЕТ? — Дора побагровела от злости ещё больше, переходя на крик. — Ты понятия не имеешь, Грейнджер, каково это — остаться без семьи. Одним мигом потерять всё. Абсолютно всё. Потом после этого всего узнать от человека, который стал моей частью, моей душой, узнать от него, что весь хаос, который на данный момент происходит вокруг меня — во всём этом замешаны его родители. Простые извинения тут никак не помогут. Потому что это убило меня. И продолжает убивать меня с каждым днём, с каждом мыслью о нём. Но я не могу его забыть. Потому что он стал частичкой меня, которую я не могу просто так отколоть и вышвырнуть из своей жизни. Веки зеленоглазой гриффиндорки были напряжены, глаза смотрели пристально на выход из комнаты. Губы плотно были сжаты, слегка дрожа. Монсиньи хотела была уже уйти в иную комнатушку, на свободу, предаться своему волнению и гневу. В то время, Гермиона улавливала каждую черту лица своей подруги, изучая её, и в тот момент, когда Дора в порыве своей ярости и явной обиды уже направилась к выходу, Грейнджер крепко ухватила её за руку, отчего француженка издала недовольный, смущённый писк. Кареглазая подруга позеленела от злости. Её лицо выражало унижение, оскорбленное самолюбие и скрытую, еле сдерживаемую злобу. — Знаешь, что с тобой не так, Долли? Ты трусиха. Не более. Ты не боишься признаться нам, а в первую очередь — себе. Боишься поднять голову и сказать: «Я люблю его». Боишься, что такие слова затронут твою гордость. Я не слепая, Дора. Твой единственный шанс быть счастливой сейчас — полюбить и быть любимой. Но ты его опускаешь, отталкивая всех вокруг. Ты хочешь чувствовать себя свободной, беспокоишься, что кто — то посадит тебя в клетку. Но ты сама же её и создала. Она всегда будет вокруг тебя, пока ты сама от неё не избавишься. С душевной болью, со злостью и с отвращением к себе, и, кажется, ко всему миру, Дора заскрежетала зубами в ответ, отчаянно пытаясь освободиться из хватки Гермионы: — Хочешь назвать меня слабой, бессердечной? Возможно, так и есть. Но меня такой сделали. За всю свою жизнь я пережила столько событий, способные сломить даже самого сильного человека. Я привыкла страдать молча, наедине с собой, всё равно лучше уже не станет. — Иногда можно и даже нужно сказать о своих страхах и чувствах вслух, чтобы обнаружить, что бояться не стоит, — ослабив руку, ответила Грейнджер. — Для этого мы и нужны тебе, Дора. Все раны затягиваются. — Раны затягиваются, но шрамы остаются. Я не могу так легко отпустить своё прошлое, чтобы жить ради будущего. Я устала плакать в одиночку, хочу делиться с кем — то своим горем, хочу, чтобы ровный шум моря заворчал в моих ушах уже как мрачное пророчество, и я видела впереди новые слёзы, новые скорби и потери, — вздрагивал голос девушки. Это долгое страдание, которое Дора уже знала наизусть, эта жизнь без просвета, это чувство, когда сердце рвётся пополам от боли, она, выдумав новое горе, уже покорилась ему, помирилась с ним. Слезы градом покатились из её глаз, а затем, она вдруг неудержимо зарыдала. На неё нашла минута раскаяния и морального порыва. Слёзы отчаяния. — Нет, нет! Не надо слёз, прошу, Дора, не надо их, не надо! — прошептала Гермиона, тщательно вытирая влажные, распухшие глаза своей несчастной подруги. — Я хочу чтобы ты знала: разлука для любви то же, что и ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает ещё сильней. Признайся хотя — бы самой себе в чувствах. Я видела, как ты на него смотришь, и как он смотрит на тебя. Отталкивая его, ты делаешь хуже лишь себе. — Иногда единственное спасение от людей — скрывать свои раны всю жизнь и не показывать всем, насколько ты можешь быть слабой, — пробормотала сквозь слёзы, вздрагивая носиком Дора. Девушка позволила беспрепятственно заключить себя в объятия Гермионы и крепко прижалась к её груди. Всё её тело сильно волновалась, руки дрожали. Грейнджер замерла на мгновение, вглядываясь в фосфорический блеск глаз своей любимой подруги. — Вся красота жизни слагается из тени и света, Дора, — мягко проговорила староста, ещё крепче сжимая девушку в своих объятиях. — Ты сама должна выбрать: жить в радости, излучая свет, либо закрыться в себе навсегда, исчезнув в тени. Но чтобы начать жить в настоящем, надо сначала покончить со своим прошлым, отпустить его.

***

Монсиньи была благодарна ей за доверие, за проявленную ласку и тёплые слова, согревшие её сердце и подтолкнувшие её на дальнейшие шаги. Ребекка должна гордиться ею. — Maman, tu seras fière de moi. Le monde entier saura que tu as une fille courageuse. Je te le promets.