Регулярно

      Сердце колотится как бешеное, Акааши вскакивает. Трет лоб пальцами, потом осторожно выходит на кухню. Все в налете неприветливого сюра. Шкафчик полон упаковок Демпресцила, в другой комнате спит Бокуто.       Моргает.       Шкафчик пуст, покорежен, в глубине какие-то насекомые и очень грязно. Дверца валяется на таком же грязном полу. Бокуто не видно. Порыв ветра заставляет вздрогнуть и обернуться. Стены нет, небо серое, песок и пыль.       Зажмуривается.       Пятна плывут и текут под веками, внезапно лицо обжигает холодом. Открывает глаза: Бокуто. Клишированно хлопает его по щекам и испуганными глазами заглядывает в лицо: «Акааши? Ты чего? Акааши?»       Темнеет, голова заваливается на бок, мерещится что-то из прошлого или сна, или фантазии: картинки сменяют друг друга так быстро, нет времени и сил думать, затылок ноет, дышать сложно.       Лечебница. О ней в памяти только документы, бесконечные диагнозы, посещение раз в неделю, окутанное туманом лицо отца.       Он сух, слеп, руки трясутся, тянет узловатые пальцы вперед:       — Кейджи?       Акааши берет его руку, обнимает ладонями, приседает рядом с креслом-каталкой.       — Да, отец.       — Они хотят забрать меня, Кейджи. Они ждут момента.       Его лицо плывет, лицо-картина из галереи, лицо-воспоминание, лицо, последний раз увиденное перед кремацией. Пожалуй, единственный раз, когда отец выглядел таким спокойным и умиротворенным.       Акааши вскакивает. Все в налете сюра.

***

      Сложно осознать мир. Он реален, а Акааши нет? Или наоборот? Или не существует никого из них?       — Мир, — Акааши пробует слово на вкус, говорит — совсем невесомо, он чувствует себя Алисой, падающей в кроличий лаз.       Рядом падает Бокуто:       — Да?       — Ты — не мир, — сомневается Акааши.       Лицо Бокуто принимает крайне разочарованное выражение, и он лопается, как мыльный пузырь. Эхо укоряет: «Ты наврал, ты наврал, ты наврал, ты наврал».       Невесомо, крылья бабочек щекочут живот. Хочется чихнуть. Нельзя. Бабочки превращаются в ос, жалят, Акааши чувствует, как покрывается волдырями изнутри. Уже немного скучает по бабочкам. Тараканы в голове во что-то превращаться не желают, но это воспринимается уже со смирением. А вот за ос обидно.       Тонкая и острая ветка царапает шею сзади, шея кровит, он пытается зажать ранку рукой. Кровь перетекает на руки, на лицо, затягивает мир. Больше не серый. «И у меня столько крови?»       Тумбочка, белая и чистая, зависает рядом, сверху — кнопка. Для экстренных ситуаций, как подозревает Акааши. «Я совсем сбрендил», — подозревает Акааши.       И жмет на кнопку, пачкая красным.       Кроличий лаз темнеет.

***

      Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       Акааши.       — Акааши Кейджи?       — Здравствуйте.       Экстренная помощь потребовала месяц попыток, чтобы стать нормальным человеком (на деле — только придушить немного воющую панику и безумие внутри), два звонка, неделю очереди до приема, огромное количество сил и энергии. Кабинет выглядит до жути уютным, никаких острых углов, цветы и свет. Акааши все эти уловки знает, сам наблюдал в лечебнице отца.       — Записано, что ваш отец был болен. Что вы знаете о его болезни и лечении?

***

      У Акааши в руках веселые бумажки с веселыми заключениями, рецептами и справками с телефонами. У Акааши слишком много мыслей, и все толкаются. Надо бы сесть.       Скамейка в парке выглядит неприветливо, как сюр, но ему плевать, как там скамейки выглядят, скамейки к делу вообще отношения не имеют, у них вообще отношений никаких нет, — это дерево и металл, у дерева и металла отношений быть не может, и выглядеть они, вообще-то, могут только по-деревянному и металлическому. Металлически. Метальному. Плевать. Акааши садится.       «Итак», — вдыхает и откидывается на спинку. Небо сероватое, весеннее: «Мой мозг играет со мной злую шутку. Надо пить таблетки дома, наладить режим сна, посещать психолога и отмечаться у психиатра. И поискать Бокуто».       Легче хотя бы от того, что все понятнее. Подбор названия таблеток мозгом — понятен. Появление неприветливого сюра — понятно. Выпадения из настроения и мигрень — понятны. Бокуто — …       Бокуто.       Бокуто.       Бо-ку-то.       Мозг не придумывает личности. Внешность, даже лица из снов — увиденные когда-то, где-то. Где Акааши мог видеть Бокуто?       У него, скорее всего, другой характер, не точно та же внешность, поведение. Он, скорее всего (точно), не подозревает (и не задумывается) о существовании Акааши. И это больно. Но Акааши хочет узнать Бокуто. Даже если он не Бокуто Котаро, не знает о существовании Акааши, не яркий, не броский, не-не-не…       Но хочется узнать.       Возможно, где-то внутри Акааши уже знает, что эта идея, — тоже своего рода бред. Но сейчас надо разобраться хотя бы с мигренью, веселыми препара-пара-парам. Препаратами и неприветливыми металлодеревянными отношениями скамейками. Хоть с чем-то. Пожалуйста.