Наполовину

      — Доброе утро, Пятьдесят Шестой.       Знакомый голос ворвался в комнату, словно приятный тёплый ветерок. Наверное. Пятьдесят Шестой до сих пор не понимал, как тембр речи можно сравнивать с природным явлением (работники говорили, что это от недостатка фантазии), но часто встречал образные выражения наподобие этого в книгах, поэтому очень хотел разобраться в их смыслах и способах употребления. Так или иначе, голос Грейс не был неприятным и точно не охлаждал воздух, а это уже роднило его с «приятным тёплым ветерком».       Пятьдесят шестой поднялся, откидывая одеяло, и сел на краю кровати с чуть поскрипывающим матрасом. Грейс поставила поднос на тумбу, повернулась к Пятьдесят Шестому и улыбнулась.       И началось.       «Как спалось? Что снилось? Как себя чувствуешь? Опиши свое настроение?» — вопросы, которые не менялись годами, которые Пятьдесят Шестой выучил наизусть, на которые он мог заранее придумывать ответы. Эта беседа была обязательной и проводилась каждое утро без исключения: и для установления положительного настроя в самом начале дня, и для минимального контроля ментального состояния подопытных. Двух зайцев одним выстрелом, если говорить по-человечески (это выражение Пятьдесят Шестой понимал куда лучше, хотя ему было вживую увидеть, как это возможно — за один выстрел сразу двоих).       Затем шла проверка физического состояния. И для этого приходилось раздеться. Людям должно быть стыдно показываться перед кем-то нагишом — об этом говорила и человеческая сторона Пятьдесят Шестого, и его опыт общения непосредственно с людьми, — но подопытные в этом плане отличались, и практически каждый из них проходил через три условных этапа: непонимание человеческой нормы, сильное смущение вследствие полученного социального опыта и затем принятие необходимости этих действий. Работники понимали естественность такого поведения, потому что то же самое происходит и с каждым человеческим ребёнком в процессе социализации и воспитания родителями, но находили несколько забавным факт, что это наблюдается у уже взрослых (внешне) особей.       Пятьдесят Шестой уже привык. Он спокойно относился к ежедневным проверкам, допросам, обследованиям, к болезненным уколам. Знал и понимал, что это необходимо и что от этого не сбежать. А если и попытаться, нигде в мире его больше не примут.       — Ты сбросил кожу? — произнесла Грейс, ощупывая мягкие, чуть блестящие руки Пятьдесят Шестого, и осмотрелась. Затем подошла к мусорному ведру. — Ну, мы же просили не выбрасывать её и обязательно сообщать, когда начинается линька!       Пятьдесят Шестой виновато опустил взгляд.       — Я приучаюсь к чистоте.       Грейс лишь снисходительно вздохнула. Ей нечем было возразить: как бы ни были важны какие-то детали и исследования, социализация гибридов являлась немаловажной частью проекта, и даже приучение к чистоте и порядку (особенно самостоятельное) говорило о положительной тенденции.       Когда предварительный осмотр закончился, Пятьдесят Шестой оделся в белые хлопковые футболку и штаны, что до этого были аккуратно сложены в шкафу; заправил помятую после крепкого сна постель и отправился на детальную диагностику, которая заняла весь следующий час.       Пятьдесят Шестого интересовало практически все в этом мире, поэтому он настойчиво просил рассказывать о результатах обследования (даже если временами совершенно не понимал, о чем идёт речь). Сегодня никаких изменений в худшую сторону не было. Собственно говоря, в лучшую тоже. Стабильность — это хорошо, но в то же время и очень скучно. Пятьдесят Шестой подслушал некоторые разговоры среди работников, и все как один твердили, что «из пятых уже ничего не выдавить», то есть от пятого поколения гибридов не стоило ожидать каких-то новых результатов — в физическом плане они останутся на прежнем уровне, и остаётся лишь наблюдать за их приспособлением к жизни, а в будущем — за процессом старения.       И тем не менее, всё пятое поколение оставалось под строгим надзором, над некоторыми продолжали ставить опыты (видимо, с мыслью «Ну, а вдруг!»). Пятьдесят Шестой иногда надеялся, что с его организмом что-нибудь случится (пусть даже в плохом смысле), и это принесёт научному отделу какую-то надежду, какой-то толчок к работе, заставит проявить внимание…       В перерывах между обследованиями и дополнительными опытами гибриды предоставлялись самим себе, но зачастую это время было совершенно нечем занять. В научном центре находился небольшой сад, библиотека, «развлекательные комнаты»; все гибриды могли свободно контактировать между собой, общаться, но даже этого не хватало. Любой человек начнёт тосковать, запри ты его в стенах на долгие годы, а человек с повадками и инстинктами дикого животного и вовсе не будет находить себе места.       Пятьдесят Шестой уже шёл на завтрак, когда по дороге его перехватил один из работников.       — Завтра твой выходной, — сказал он, легко хлопнув по плечу и при этом не отрывая глаз от своего планшета с бумагами.       Выходной. Так называли день, когда гибриду позволялось выйти за пределы научного центра и провести сутки (иногда — двое суток) среди людей. Целый день на свободе. На относительной свободе.       Как удачно, что Пятьдесят Шестой остановился напротив одного из крупных зеркал, и собственное отражение не позволило ему обезуметь от счастья. Своими узкими оранжево-желтыми глазами он смотрел на некое подобие человека с острыми, тонкими чертами лица, с худым телом, покрытым редкими чешуйками, с переливающимися зелено-голубыми волосами. Перед ним стоял гибрид: помесь человека и змея.       И как бы Пятьдесят Шестой ни любил гулять по городу, как бы ни желал больше общаться с обычными людьми, ему придётся скрывать практически все свое тело за одеждой, чтобы окружающие не заметили его змеиную кожу; прятать глаза неестественной формы и окраски за тёмными очками; не есть и не смеяться у кого-то на виду, чтобы не показать тонкий змеиный язык и острые клыки с ядом; подавлять в себе животные инстинкты. Пятьдесят Шестой вместе со всеми его братьями и сестрами вынуждены адаптироваться в мире, который ещё не готов принять кого-то, вроде них. Наполовину люди, наполовину дикие животные — и снаружи, и внутри.       Это разочаровывало. Пятьдесят Шестой мечтал жить, как они — как люди. Вообще-то, еще несколько лет назад он был человеком. А также был и змеей. Или даже двумя змеями. Потом что-то случилось, и либо тот человек добровольно согласился на участие в проекте, либо его заставили… Так или иначе, теперь у него и имени нет. Змей-56 или просто Пятьдесят Шестой — вот и все.       У него больше нет обычной человеческой внешности, нет и воспоминаний о ней — Пятьдесят Шестой, как и все гибриды ныне существующих поколений, не обладали памятью ни об одно из прошлых жизней — ни о человеческой, ни о звериной. Все, как один, вынуждены были заново учиться речи, учиться ходить, размышлять, учиться подавлять животные инстинкты и уживаться со своей дикой сущностью, ограничиваясь при этом максимум несколькими днями в месяц, когда было возможно вырваться в свет.       Пятьдесят Шестой хотел любить. Он еще плохо понимал, что это за чувство, но и люди, и книги говорили о любви как о чем-то прекрасном, для некоторых это даже было целью жизни — найти свою любовь, создать семью. Гибриды не были способны к размножению, они не могут создать нормальную семью даже друг с другом, не то что с кем-то из простых людей. И все же Пятьдесят Шестой хотел узнать чувство любви, и выходные были его единственной возможностью.       Но полюбит ли хоть кто-то зверя в теле человека, закутанного в несколько слоев ткани и прячущего свое лицо?..       Пятьдесят Шестой отвернулся от зеркала и продолжил путь к столовой. Он попробовал отвлечься от мыслей о выходном и представил, как кто-то из гибридов за завтраком по привычке заглатывает всю порцию целиком, не пережевывая, или и вовсе ест в облике змея. Змей, который сидит за столом… он тыкается пастью в тарелку или при помощи хвоста орудует ложкой? Пятьдесят Шестой улыбнулся и молча похвалил себя за развитие фантазии.       На скамье сидела девочка-гибрид. «Новоиспеченная,» — тут же пришло в голову, стоило увидеть её исколотое иголками и изрезанное лезвиями тело. Девочка тихо плакала, закрывая ладонями свежую рану на предплечье. Пятьдесят Шестой присел рядом.       — Со временем все пройдет, — сказал он. — Это только сейчас больно.       Он осмотрел девочку: короткие русые волосы, песочно-коричневые чешуйки, такого же цвета глаза с узкими зрачками и два маленьких тонких рога на голове…       — Да ты же рогатая гадюка! — воскликнул Пятьдесят Шестой. Собственный голос показался ему слишком неестественным, несерьезным, но, исходя из некоторых наблюдений, с детьми только так и надо — играть. — Как тебя называют?       — Девяносто Вторая, — шмыгая носом, ответила девочка.       — Эй, — Пятьдесят Шестой обратился к остальным гибридам, проходящим неподалеку. — Смотрите, какая в девятом поколении классная рогатая гадюка получилась!       С десяток знакомых гибридов словно позабыли, что их в столовой ждала еда, и столпились вокруг Девяносто Второй. Кто-то сел рядом на скамью, кто-то — прямо на пол; одни попытались разговорить девочку, другие — рассмешить, третьи — пожалеть. Что угодно, только бы она не плакала.       В такие моменты Пятьдесят Шестой думал, что даже если его не примут люди, от него ни за что не отрекутся здесь — и это, пожалуй, хорошо.