Перелёт

Чонгук боялся, что ему будет сниться Миюки: её лицо, то, как она одим быстрым взмахом убирает со лба длинную прядь волос, как смотрит в камеру, и как на этом тонко очерченном лице её не отражается ни одной эмоции, кроме испуга... Миюки оказалась похожа на актрису. На изящную фарфоровую куклу. Чонгук не успел ни испугаться сам, ни поразиться, ни сказать хоть слово, хотя у него и не нашлось тогда слов, а Миюки уже отшатнулась и пропала из поля обзора камеры. Но её лицо ещё долго стояло у Чонгука перед глазами. Марии было до Миюки как до Луны. Наверное, у Тэхёна и не могло быть другой женщины. Наверное, у Чонгука тоже другой быть не могло. И Чонгук боялся, что Миюки будет ему сниться — вот такая. Совершенство, терзаемое мучениями. И Хару будет — со своими крохотными глазками, пухлыми щеками, независимой натурой и аккуратным бантиком над больным ухом. И Мария, которая осталась в Москве... Когда он, уже купивший билет и забронировавший отель, сообщил ей, что на несколько дней уезжает, но не сказал, к кому и куда, Мария лишь опустила взгляд и проговорила: "Возвращайся. Я буду ждать тебя здесь". Сказала так, потому что ей некуда было бежать от него — он жил слишком глубоко у неё внутри. Пройдёт ещё совсем немного времени, и Чонгук вернётся, потому что возможности оставаться там, где хочется, а не там, где "просто так сложилось", у него нет. Он боялся заснуть после всего того, что увидел, услышал и накрутил у себя в голове за минувший день; боялся кошмара. Но приснилось другое: что он спорит с какими-то деревенскими мужиками насчёт аренды помещения, в котором нужно повесить картину. Его убеждали, что ангар — это самое оно, только Чонгук не соглашался и кричал высоким срывающимся голосом: "Я сдал все экзамены и по амнистии вышел досрочно, а вы предлагаете повесить самую дорогую картину мира в каком-то сарае для дельтапланов! Я не для того её писал!" "Какая ещё картина?" — спрашивали у него. Чонгук отвечал нетерпеливо: "Та, которая сейчас в Домодедово на таможне!" На это ему возразили: "Японские картины тут вешать нельзя, они под санкциями, так что её сейчас уничтожат". Чонгук, весь в холодном поту, оглянулся и увидел, что дядька из JAL стоит по ту сторону барьера на таможне и услужливо улыбается. А у дядьки за спиной, прямо над кроватью, висит большой написанный акварелью портрет, с которого грустно смотрит Чонгуку в глаза синеволосый Тэхён Симпсон... ------ Проснулся Чонгук от телефонного звонка. Звонили по внутреннему номеру с ресепшена, чтобы узнать, требуется ли сегодня уборка номера. Чонгук долго пытался сообразить, что происходит, взглянул на часы, стоявшие на полочке над кроватью, и увидел, что уже 12:40. Чувствовал он себя так хреново, будто накануне действительно квасил, причём бухло было не просто дешёвое, а откровенно подозрительное. Но на том конце линии ждали ответа, и желательно внятного, поэтому Чонгук собрался с силами и путая английскую, японскую и русскую лексику и грамматику кое-как донёс до дежурного сотрудника, что уборка ему сегодня не нужна. Трубка вежливо извинилась, после чего нерадивого постояльца оставили в покое. Чонгук плюхнулся на стул боком (всё время телефонного разговора он простоял в полусогнутой позе, облокотившись на стол и уперев колено в сидение стула, чтобы просто не дать себе упасть) и стал соображать, зачем они дёрнули его этим звонком. Потом вспомнил, что по правилам отеля под уборку номеров выделяли определённые часы, а если она не требовалась, надо было вешать на дверь снаружи соответствующую табличку. Про которую он, кстати, вчера думал, но до которой так и не добрался. А добрался он вчера только до кровати, куда упал и где ревел в подушку — почти так же, как в прошлом августе, и совсем не так, потому что тогда он заливал слезами горе от невозможности быть с Тэхёном, а вчера... Вчера он ревел от стыда. Не зря он не хотел ничего знать про семью Тэхёна, про жену, про детей, то есть про всё то, что делало его отношения с Тэхёном незаконными с точки зрения общепринятых норм — и куда как более незаконными, чем просто считаются однополые связи. Одно дело — знать, что ты запал на человека, с которым не можешь быть рядом, другое — знать, кто и что именно держит этого человека и не отпускает к тебе; и совсем уже невыносимое третье — посмотреть тем, кто держит, прямо в глаза. Красивые миндалевидные глаза на столь же красивом, мертвенно бледном и испуганном лице, — и маленькие чёрные пуговки на пухлой мордочке, по контуру перевязанной чёрным платком в розовый горошек. Какие уж тут таблички на дверь... После резкого пробуждения чуть мутило. Сердце колотилось, пот выступил на лбу, на спине и на груди. И ладони вспотели. Чонгук вытер их о футболку только лишь затем, чтобы почувствовать, что она тоже промокла насквозь. Кое-как он стянул футболку через голову и швырнул на пол. И тут же пожалел, потому что немедленно вспомнил, как сделал то же самое в Корстоне. Да сука же тебя побери, сколько ещё он будет делать что-то, что уже делал и что не привело ни к чему, кроме новой порции воспоминаний и новой боли?!. Нужно было отвлечься. Чонгук прислушался к себе и не ощутил ничего, отдалённо напоминающего голод. Чего-то, похожего на желание встать, принять душ, одеться и пойти гулять, как положено приличному туристу с высшим образованием, дипломом и контрактом на трудоустройство, внутри себя Чонгук также не отыскал. Он подумал, не лечь ли обратно в постель, но это влажное от пота гнездо из смятых простыней и скатанного одеяла не манило, а скорее отталкивало. А второй кровати, запасной, у него в номере не было, потому что это тупо был номер на одного. А Чонгук был как раз один. Одиночка. Мария там или не Мария, любят они с Тэхёном друг друга или не любят, но от одиночества скрыться было некуда. Да сука же, ну хватит!.. Чонгук с усилием потёр лоб. Разве что собрать себя в кучу и двинуть по туристическим местам, невзирая на херовое самочувствие? В Сибую там. Или на Синдзюку. Полюбоваться на Хатико и лишний раз напомнить себе, что если так и не дождётся своего Тэхёна, по крайней мере их, таких не дождавшихся, будет уже двое — Чонгук и статуя собаки... Бля, чувак, ты реально заебал. Чон Чонгук, ты заебал сам себя. Заткнись, малахольная жертва обстоятельств. Прими контрастный душ, как учил отец, оденься и пиздуй отсюда по любому маршруту, какой вытянешь из лотка с рекламными буклетами, который стоит внизу в лобби. Фоткай каждый куст, каждый фонарный столб, каждый угол каждого дома, который не успел за свою жизнь обоссать Хатико. В музей какой-нибудь хоть раз в жизни сходи. Есть же тут где-нибудь музеи? Ты, драть тебя раком, трогал за член парня, который построил карьеру на организации художественных выставок, а сам "Джоконду" не отличишь от "Чёрного квадрата". И не только трогал, а облизывал. И свой давал облизать. А жена парня тем временем делала их общему ребёнку компресс и бантик "Кроличьи ушки". Иди-ка ты, дружище, в музей каких-нибудь изящных искусств, наберись там впечатлений и подрочи потом спокойно на воспоминания о картинах Хокусая, а не о гениталиях чужого мужа и отца... Со стоном Чонгук уткнулся лицом в ладони, посидел так ещё, после чего встал, пошатываясь, кое-как задвинул ногой стул под стол, иначе в комнате было совершенно не развернутся, и повалился на кровать. Во влажных скомканных простынях не было ничего приятного, но он всё равно улёгся, кое-как расправив их под собой, и накрылся таким же влажным одеялом. Хорошо, что оно на синтепоне, иначе сохнуть бы ему год. Впрочем, в этой влажности и синтепоновое будет сохнуть чёрт знает сколько времени... Ай, да насрать... Валялся Чонгук минут двадцать, пока не понял, что надо таки отлить. И попить. И поесть, в общем-то. Мозг склонялся к тому, чтобы заснуть снова, остальное тело имело на этот счёт свои соображения, а поскольку тела у Чонгука всегда было больше, чем мозгов (скудный умишко и убогие фантазии тому свидетельство), идею сна пришлось отодвинуть на второй план. Чонгук с немалым трудом выбрался из постели, нашёл на столе пульт от телевизора и включил новости, а сам поплёлся в ванную. Контрастный душ помог ему прийти в себя, но покинуть номер раньше половины второго Чонгуку не удалось. Он так и не понял, на что ушло столько времени, ведь он не наряжался, не красился и не зависал в интернете, как инста-дива или метросексуал, но потом бросил гадать. Одному-то какая разница? Никто ведь не ждёт... ------ В лифте ему опять попались двое из той шумной компании, с которой он уже сталкивался ранее, и чтобы не привлекать к себе лишний раз внимания, Чонгук сделал тупое каменное лицо и изображал одинокого корейского туриста ровно до тех пор, пока не вышел из отеля и не вывернул на боковую улицу по направлению к ближайшему магазину "Фэмили-Март". Расчёт был простой: Чонгук справедливо рассудил, что найти местечко в кафе в это время дня будет не очень легко, так что планировал приземлиться за стойкой для посетителей непосредственно в магазине. Имелась здесь такая местная фича: в мини-маркетах можно было купить чашечку кофе и устроиться прямо в торговом зале за столом, который устанавливали как раз для таких случаев. Планам этим, однако, не суждено было сбыться — стол был занят весь. Да и вообще в магазине ошивалось до черта народу, так что работали обе кассы, и к каждой стояла очередь из нервных и голодных. Чонгук ограничился покупкой двух онигири и бутылки горячего зелёного чая. Всё это он вынес наружу, встал неподалёку от площадки для курящих, наскоро схомячил оба онигири, вылакал чай, рассовал тару и упаковку по нужным ячейкам в контейнере для раздельного сбора мусора и пошёл куда глаза глядят. А глядели глаза в основном под ноги, потому что по сторонам любоваться было нечем: дома и дома — то жилые многоквартирные апартаменты, то офисы под аренду для мелких фирм, то старенькие халупы, совмещённые с торговыми лавками. У обочины и без того узкой дороги на специально обозначенных местах были припаркованы редкие автомобили. Типичный Токио: когда ты сворачиваешь с оживлённого проспекта на соседнюю улицу, а оттуда в проулок, можно уже забыть, что это столица страны, входящей в число ведущих экономик мира. Никакой здесь тебе туристической суеты. Никакого блеска. Никаких развлечений. Просто город, в котором живёт и работает прорва людей, о роде занятий которых ты никогда ничего не узнаешь. Да и не имеет смысла стремиться это узнать тому, кого во всём городе интересует теперь всего один человек — Ким Тэхён. Изредка Чонгук поднимал глаза и оглядывался, чтобы пересечь очередной перекрёсток. И тут же на миг терялся среди плотной городской застройки, не понимая, где он сейчас, хотя шёл всё время прямо. Сегодня снова было пасмурно. Серые облака рваными клочьями были разбросаны по небу так высоко, что дождя едва ли стоило ожидать. Но особой радости Чонгук всё равно не испытывал. Свой прошлый визит в Токио он помнил очень смутно, точно лихорадочный бред тяжело больного человека, а позапрошлый, самый первый, оставил после себя лишь ощущение праздника и бесконечного счастья... Целый город — точно артист, отыгравший свой лучший перформанс для самого дорогого зрителя, а затем вернувшийся в унылую, полутёмную гримёрку где-то далеко за сценой, где не надо уже улыбаться, не надо что-либо изображать, не надо показывать себя с лучшей стороны; там можно быть собой, и это очень печальное существование — без грима, без париков, без дорогих и роскошных костюмов. А Чонгук будто зашёл сейчас в такую гримёрку, смотрит по сторонам и не может понять, как из этого серо-бежевого месива на сцену могло явиться чудо. Самый дорогой зритель заглянул в неположенное место в неурочный час, но зритель этот уже не чужой, поэтому артист может больше не притворяться молодым, красивым и беззаботным. У него слегка растрёпанные волосы, морщинки на лбу и вокруг глаз, когда он близоруко щурится в этом скудном освещении, а уголки его губ опущены вниз, даже когда он улыбается. И он улыбается — ободряюще, с теплотой, только очень грустно. Чонгук видит и это, и бледные веснушки у него на носу, и маленький шрам на правой щеке, который он всегда скрывает, и родинку на правом нижнем веке. Чонгук видит, как он сидит ссутулившись за своим гримировочным столиком, а руки его беспокойно перебирают и переставляют с места на место мелкий хлам, и среди красивых ярких перстней тускло поблёскивает тонкое незамысловатое обручальное кольцо... Весь Токио стал Тэхёном. А Тэхён — единственный смысл сюда возвращатся. Город и человек слились воедино, потому что Чонгук позволил этому случиться. Захотел, чтобы это случилось. Его родной город — и его самый близкий человек. Глупо, да? Чонгук мечтал найти своё, а своим внезапно оказалось чужое. Город, где его не ждали, и человек, который его не ждал. И ни тот, ни другой не могли просто позволить Чонгуку остаться тут навсегда. Не лечь здесь в землю, не упасть в воду на дно реки, не пропасть без вести для всего остального мира, для родных и близких, для друзей, для полиции и для службы миграции, но остаться тут жить. Чонгука приняли — и не могли принять. Чонгук мог бы, наверное, найти работу в этом городе, мог бы найти способы здесь задержаться. Это всё было реализуемо, главное захотеть. Он был в состоянии превозмочь себя, свою неуверенность, свою нерешительность, свою лень. Но вот переступить свою совесть у него не получалось. Голова была устроена иначе. Такая вот особенность, доставшаяся в наследство от отца. Да и потом, что толку, если переступит он один? По ту сторону не имеет смысла стоять в одиночестве. Переступать придётся им обоим, ему и Тэхёну. Чонгук перешагнёт через себя и через Марию, которой в общем-то не должен ничего, потому что ничего не обещал, а Тэхён — через себя, Миюки и четверных малолеток, которым обещал и которым точно должен. А ещё там, по ту сторону, всё равно не будет никакого рая. Они не смогут затеряться в переулках на другом берегу Сумиды и закрыться в номере отеля навечно. Начнётся обычная жизнь. Быт. Бытовуха. Им всё равно придётся работать, и работа будет выжирать их обоих изнутри — не вместе, но каждого по-отдельности, чтобы тошно было в двойном размере. Хотя почему Чонгук так решил? Ведь Тэхён нашёл себя в профессии. Он занимается делом, которое ему по душе. Это Чонгук не продвинулся дальше защиты диплома и стажа в пару месяцев на должности "младший офисный планктон". Хочешь стать секретуткой, Чон Чонгук? Хочешь, чтобы твой любимый устроил твою жизнь, пристроив тебя самого? Какая-нибудь непыльная должностишка под боком у Тэхёна, а? Хочешь, Чон Чонгук? Так папик пристраивает свою любимую эскортницу. Так и пойдёте дальше рука об руку: успешный менеджер от искусства и его протеже. Ах да, у тебя же ещё и мускулатура имеется. Тогда: успешный менеджер и его личный охранник. Тэхён будет следить, чтобы очередное помещение подходило под заданный стандарт и каждая картина висела на положенном месте, а ты будешь следить, чтобы на голову Тэхёну не упала какая-нибудь плохо закреплённая инженерная конструкция. Как-никак ты ведь тоже менеджер. Менеджер-архитектор драный. Ну сделай шаг. Сделайте шаг за черту вместе, и это станет реальностью: видный искусствовед и его ночной секретарь... Какая бесконечная улица... Уходит вперёд, нигде не петляя, не изгибается вообще, и только через каждый несколько десятков метров разбегаются в стороны точно такие же, пересекая её под прямым углом. И на каждом перекрёстке, куда ни глянь, всё тот же город — серый, бежевый, кирпично-красный, болотно-зелёный, сизый. Небо, сплошь клочья белёсых облаков, отражается в каждом окне справа и слева, и чем выше окно, тем ярче свет. Каждый электрический столб — неопрятное гнездо из проводов и кабелей. Каждая дверь — мрачный тёмный провал. Каждый освещённый подъезд — вход в святилище. Каждое второе лицо скрыто за медицинской маской. Каждое окно закрыто плотными шторами. Столько домов. Столько людей. Столько возможностей повернуть в любую сторону. Столько шансов двинуться куда угодно — и прийти в никуда... Впереди на дороге показался светло-синий грузовичок, совсем крохотный, крыша кабины была едва ли выше головы Чонгука. Грузовичок медленно проехал мимо. За кабиной, срощенный с ней, находился мини-салон для пассажиров, а позади был ещё открытый кузов с низкими бортами, пустой сейчас — Чонгук разглядел в нём только какую-то ветошь и пару канистр для горючего. Следом проехал грузовик побольше, с логотипом "Митсубиси". У этого кабина была стандартная, без дополнительных мест, а в длинном открытом кузове стояли побитые ржавчиной металлические короба. Через секунду Чонгук узнал в одном из них невероятно старый автомат по продаже какой-то мелочовки. Проводив грузовик взглядом, Чонгук посмотрел вперёд и обнаружил, что добрался уже до пересечения с довольно широкой улицей. Карта в сматрфоне сообщила, что это Киёсубаси-дори, и Чонгук задумался, не повернуть ли ему сейчас налево, чтобы через пару сотен метров терзаться выбором, какая из двух ближайших станций метро лучше подходит для прикоючений бродячего туриста. А можно было просто пересечь перекрёсток, нырнуть в переулок на той стороне и продолжить свой путь в никуда. — Мы не ищем лёгких путей, — пробормотал Чонгук себе под нос. — Чем смутнее перспективы, тем ближе моему пониманию. И пошёл прямо. ------ Переулок на той стороне практически ничем не отличался от предыдущего. Те же дома, из которых едва ли какой-то был выше десяти этажей, узкие, как сигаретные пачки, стоящие друг к другу впритык и выходящие на улицу торцевой частью. Между некоторыми из них можно было бы протиснуться человеку, а другие почти смыкались, так что и руку не просунешь. Те же окна, закрытые шторами изнутри. Те же подъезды с крохотными лобби и почтовыми ящиками у самого входа. Те же двери гаражей, закрытые металлическими рифлёными ставнями. Те же крохотные магазины, семейные ресторанчики, ремесленные мастерские. Те же стоянки для велосипедов. Те же платные парковки на пару машин. Те же клубки электропроводки и нагромождения щитков на столбах. Те же люди, спешащие мимо. Лица в масках. Вывески контор. Стоящие у входных дверей цветочные горшки с полузасохшими цветами. То же соседство чистеньких многоэтажных апарт-комплексов и обшарпанных домишек в три-четыре этажа. Те же микроскопические строительные площадки, на которых в течение ближайших месяцев возникнут новые дома — "сигаретные пачки" шириной в одну комнату. Те же проулки с автоматами по продаже напитков, которые давно никто не перезагружал. Тот же цвет кругом, куда ни глянь: бледно-серый и тёмно-серый; бежевый и коричневый; кирпично-красный блёкло-оранжевый. Асфальтированый тротуар, потому что нет смысла выкладывать тротуарную плитку — туристов здесь не бывает. Но есть жёлтые рифлёные плитки на перекрёстках перед сходом на "зебру" — потому что здесь бывают свои. Разметка почти на каждой "зебре" растрескалась и стёрлась, потому что переход и так заметно. Подновят потом. И светофоры в этом районе попроще, потому что тем, кто ими пользуется, не важно, через сколько секунд загорится красный или зелёный. Те, кто бывает здесь, никуда не спешат просто потому, что они уже на своём месте. В этом городе всё на своём месте и все на своих местах. Почти всё. Почти все. "Мой город — вот такой, — думал Чонгук. — Он переполнен и пуст. Одинаков и не похож сам на себя. Безмолвен и полон шума. Сияет и уходит в тень. Весь напоказ и закрыт для взора. Создан для жизни и не даёт почувствовать уют. Реальная вещь и призрак. Неожиданный и такой, какого подсознательно ждёшь. Я здесь не такой, каким сюда приехал. И уеду я другим человеком после встречи с этим городом. И мой Тэхён такой же противоречивый, такой же странный, неоднозначный, и наши отношения с ним такие же полярные, неудобные, тёплые и выворачивающие душу, заставляющие делать следующий вздох и губящие изнутри. Нельзя покинуть этот город и не увезти его с собой глубоко внутри. И отказаться от Тэхёна, раз его узнав, больше невозможно тоже". Мимо по дороге проехала в противоположную сторону женщина на велосипеде с двумя детскими креслами. Заднее пустовало, на переднем была пристроена сумка с покупками, из которой торчали, трепыхаясь от ветра, какие-то зелёные пучки. Одной рукой женщина придерживала руль, другой старалась поправить под подбородком завязки широкополой бежевой панамы. Чонгук проводил велосипедистку взглядом, чуть обернувшись ей во след и притормозив, а затем снова ускорил шаг. С того места, где он сейчас находился, можно было увидеть, что улица кончается Т-образным перекрёстком. Чонгук разглядел сплошной серый забор, вдоль которого то в одну, то в другую сторону сновали редкие машины. Ещё дальше, метрах в двухстах или больше, показались бетонные опоры эстакады. Чонгук понял, что почти добрался до реки. То ли небо стало в этот момент проясняться, то ли сказалась близость открытого пространства, но вокруг заметно посветлело. Чонгук достал смартфон и сверился с картой. Перед ним была всё та же неизменная Сумида, но увидеть водную гладь и набережную оказалось невозможно - от дороги реку отделял бетонный забор. Размеренно шагая вперёд, Чонгук добрался до перекрёстка и огляделся, а затем ещё раз посмотрел, что там показывает Гугл. Мост, обозначенный как Рёгоку, находился отсюда левее, и по нему можно было перебраться на ту сторону реки. Зачем? Прогуляться до "Скай-Три", к примеру: пусть и далековато, но хоть какой-то ориентир для бродячего туриста-одиночки. Или можно просто подняться на мост, дойти ровно до середины и опять швырнуть в воду символическую горсть монет. Как вариант. Но это если свернуть отсюда налево. А направо была большая автомобильная развязка с эстакадой, а также парк под названием Хаматё, где Чонгук раньше не был, и одноимённая станция метро. Чонгук вздохнул. Небогатый выбор. Но какой смысл смотреть на реку, перевесившись через перила, и даже кидать монеты в тёмную, покрытую рябью воду, если рядом, прижавшись тёплым боком и обнимая за шею, не стоит Тэхён? А в парке наверняка можно сделать фоточку себя любимого на фоне живописных кустов или мнимого шедевра городской архитектуры, а потом загнать эту фоточку в Инсту. Или просто отправить отцу и маме, потому что Чонгук до сих пор не удосужился сообщить им, как долетел... — Молодой человек, — внезапно раздалось из-за спины. — Я давно за вами наблюдаю. Кажется, вы здесь совсем один. Разрешите с вами познакомиться?