hug me in winter

Шиён сомнительно хорошо готовит растворимый кофе, и у Боры никак не получалось выпытать секрет. У Шиён и вообще хорошо получается всё: к чему она не прикоснётся, то становится шедевром. По этой логике Бора, наверное, тоже шедевр. Ведь у неё по телу, что судорожно ноет по летнему теплу, размазаны чёткие отпечатки шиёновых пальцев, ладоней и на щеке губ. Про них Бора вспоминает ветреными ночами, слушая буйный ветер, стучащийся в окно. Но сейчас на маленькой кухоньке Шиён, когда на улице пасмурный вечер, оттого неприятного озноба не ощущается. По прогнозу обещали осадки. Бора очень не хочет снег; у неё и без этого мёрзнет кончик носа. Однако рядом с Шиён странно забывается про минусовую температуру. Её улыбка согревает. Приготовленные ею напитки – тоже. От видения одетой в чёрную толстовку девушки, повёрнутой спиной, ревностно желается прижиматься крепко-крепко, вдыхая слабый запах корицы со светлых волос. Бора и вовсе любит шиёновы волосы. Тревожится их без спросу их трогать. Но Шиён читает это в бориных глазах и только ждёт, когда она решится. – Как дела на работе? – Шиён шумно достаёт кружки из навесных шкафчиков, насыпает две ложки пахучего кофе на дно – себе, и полторы ложки для Боры, тут же заливая кипятком. В доме Боры Шиён будто своя. Она выучила расположение каждой вещицы, оттого Бора не смущается просить Шиён изредка готовить еду или прибраться в гостиной. И борина кошка более не шипит на Шиён и не кидается той в ноги. – Очень выматывает, – жалобно тянет Бора. У неё немного сел голос – она недавно вернулась с улицы. Шли от станции вместе с Шиён. Но у младшей мягкий шарф был обмотан вокруг шеи, а Бора позабыла его на столе в офисе (и по пути тысячу раз отказалась от предложения Шиён отдать свой). – Ещё и темнеть начало так быстро, – вдыхает Шиён. На минутку задумывается, смотря куда-то в стену и считая маленькие цветочки на обоях. Она лопатками ощущает пристальный взгляд Боры; и знает, что, если повернётся, – Бора неловко потупит взгляд, отвернувшись, и будет ковырять кончиком пальца рукав свитера. – Не люблю зиму, – решает Шиён. Возвращает чайник, убирает кофе и сахар (Бора пьёт ужасно приторный кофе, от которого Шиён тошно). – У меня хорошо пары в первую половину дня кончаются. Учись я до пяти, думаю, впала бы в апатию. – Ты всё равно прогуливаешь, – Бора тянется за своей кружкой, вскользь касаясь покрасневших шиёновых костяшек. Шиён усаживается сбоку. Отодвигает стул, забираясь с ногами, и поспешно делает глоток обжигающего напитка. – Только не отчитывай меня, – она шутливо морщит нос. Собранный наспех пучок на шиёновой макушке потихоньку разваливается. Недавно лишь подстриглась и не привыкла, что старые причёски сделать никак. Бора каждый раз залипает на Шиён. На то, как она игнорирует мешающиеся пряди; на то, как Шиён выглядит словно солнце и самый уютный человек; на то, как она чуть приподнимает уголки губ – ведь смотреть на Бору без улыбки не может. В такие моменты соблазну поцеловать Шиён противиться было почти невозможно. Пока в привычной им тишине – такой приятной, как бывает в сонливые вечера и новолуние, – они пьют вкусный кофе, Шиён думает, как упроситься к Боре на ночь. Ей не очень в кайф идти по потёмкам в общежитие и засыпать под раздражающие сопения соседок. С Борой же… спокойно. Шиён только у неё спит так крепко, так сладко, как спала только в родительском доме, только тогда, когда ей было пять или шесть. Она прокашливается; к декабрю горло не перестаёт першить, угрожая болезнью. В таком состоянии Шиён всегда поёт с глубиной, с притягательной хрипотцой – так говорит Юхён – и так, что её голос бархат и рай. Сделав ещё глоток, Шиён упрямо бросает взгляд на Бору, что полностью погрузилась в свои мысли. Когда она такая, ей можно беззастенчиво любоваться без опасения получить по лбу. Бора, стесняясь, иногда бывает жестокой. Но Шиён это нравится, нежели пугает. – Послушай, Бор… – несмело начинает Шиён. Бора вздёргивает голову, словно забыв, где она и что Шиён сидит в её квартире. В последнее время у неё так часто – не высыпается и уж очень стрессует на работе. Тем более с холодами в ней остается одна просьба погреть замерзшие руки. Шиён считает Бору чересчур милой и крошечной, очень часто хотя схватить на руки, чтоб кружить по паркету, слушая угрозы и заливистый смех на ухо. – Да? – Бора растерянно делает глоток. Зевает, прищурившись. Шиён поджимает губы, чтоб не улыбаться широко-широко. На Боре одежда в несколько раз больше; вся пушистая и цвета пастельно-желтого. В Шиён сильно жжёт мысль любым способ изобразить Бору, эту летнюю и тёплую Бору, что вокруг себя собирает любовь. Преимущественно любовь шиёнову. – Уже поздно, – издалека заходит Шиён, – и к ночи всегда холодает… Бора согласно ей кивает. – Может, я, – Шиён ко рту поднимает кружку, неосознанно пытаясь за ней спрятаться. Не то чтоб Шиён была нерешительной. Просто с Борой всё совсем не такое, как было с другими. И Шиён сама по себе чертовски стеснительная. Шиён в словах аккуратна до предельного, чтоб своей глупостью не отдалить Бору. До неё – Шиён тешилась в горьком одиночестве. – Ну, этого, того, – сказать не получается. Бора ждёт с полминуты, нахмурившись. Видя колебания Шиён, решается высказать одну очень рискованную мысль, засевшую давно: – Может, останешься на ночь? – Я могу остаться на ночь? В тёплом воздухе виснет уже напряжённая тишина. Шиён краснеет, а Бора непонятливо моргает. Тут же расплывается в улыбке, беззвучно смеясь в кружку. Этот кофейный запах абсолютно везде. Бора точно уверена, вся она – даже на вкус как кофе. Раньше Шиён задерживалась лишь до глубокого вечера, когда едва-едва стрелки доползали до одиннадцати. Она неизменно уходила, долго мялась у входной двери, чтоб подольше посмотреть Боре в глаза. Уходила, шла по темноте заученную дорогу. С Борой они повстречались ближе к осени, оттого Шиён не застала те самые ароматные ночи, когда воздух как парное молоко и небо чистое-чистое, кристально синее. Тогда бы, будь их встреча весной и летом, – с которым уж сильно схожа Бора, – они бы вместе гуляли под звёздным небом, что редко показывается в Сеуле, и шли, может, к реке, гуляли и разговаривали о всяком. В первых числах декабря они могут только договариваться о встрече на станции, чтоб не сговариваясь шагать по асфальту до бориной многоэтажки. Хлипкой и старой. Тут подъезды широкие, пахнут сыростью, но на длинных подоконниках общие, ненужные цветы. Сама квартира у Боры – небольшая; большую часть занимает громоздкое пианино и сложенные стопочками вокруг книжки. Шиён их едва не задевает, выходя из кухни по пути к кровати. – Тебя искать не станут? – Бора пытается хоть чем-то заполнить неловкость. Она шуршит тапочками по полу и ласково проводит пальцами по пыльной крышке пианино. Сколько Бора рвётся начать играть, да времени не хватает. Шиён отрывается от неё на пару шагов, уже сидя на низкой кровати, продавливая собой цветастый плед. В комнате полумрак и так хорошо. – Кому я там сдалась? – прыскает Шиён. – Да и с тобой… – «словно моё место». Бора, даже если Шиён будут искать, её не отпустит. Люди ненавидят быть одинокими. Хватаются за шанс, за попытки; и одиноких обоюдно друг к другу притягивает космически. Шиён и Бора совсем из разных миров. Совсем они друг с другом не похожи. Мечтали о разном, жили разным, живут разным и соприкасаются лишь тем – что одиноки. Несмотря на, лежат на одной кровати под светом тусклой луны, скоро сокрытой чёрными тучами. Обе думают много, и думы имеют вес, что скоро продавят стратосферу. Голова начинает болеть. Не двигаются. Дышат с придыханием, смотря на потолок, но не на девушку напротив. Бора очень хочет уснуть, чтоб отдохнуть и восстановиться; также хочет поговорить с Шиён и дотронуться до её мягких ладоней, пахнущих лавандовым санитайзером. – Ох, как же неуютно, – шепчет Шиён, и Бора вздрагивает. Кровать маленькая и почти односпальная, однако расстояние между – словно километровое. – Извини, – нечаянно вырывается. – Эй! – Шиён возмущается, спешно перевернувшись на бок так, что Бора на той стороне подпрыгивает на матрасе. В темноте улавливает знакомые очертания, от видения которых изредка ноет сердце. – Я давно ни с кем близко не общалась. Потому могу быть неуклюжей. – Я тоже, – Бора сглатывает неприятный ком в горле. По лицу прожигается чужой взгляд. Всё так же Бора выискивает в черноте потолка причудливые формы, чтоб приглушить своё то оголтелое, безумно бьющееся в груди. – Но мне завтра рано вставать, – продолжает она, – и я очень хочу спать. И не усну, пока буду почти падать с края. Так же… – Бора ощущает, как Шиён затаила дыхание, – я начинаю замерзать. Шиён отлично понимает намёки с первого раза. Она не успела и не додумалась переодеться, выпросив у Боры что-то. Потому двигается к девушке в своей толстовке и джинсах, очень осторожно утыкаясь носом в хрупкое плечо. – Давай я тебя согрею объятиями? Боре с каждой секундой труднее дышать. Только лишь от осознания, как близко Шиён. – Это было бы очень круто, – она поворачивает голову, подбородком цепляя блондинистые волосы; и задыхается. В запахе Шиён – нежном, лёгком и похожем на корицу. В ауре Шиён. В близости Шиён. В голосе Шиён. В руках Шиён, что неторопливо спускаются по талии, пытаясь не задеть ничего лишнего. Бора столь же неуклюже переворачивается набок, чтоб утонуть полностью. Жмётся лицом в шиёновы ключицы. Жмурится сильно-сильно; потому что странно, потому что Боре и стыдно, и приятно, и не хочется открывать глаза и куда-то уходить. – Спокойной ночи, – борин шёпот обдаёт кожу Шиён. Всё тело поддаётся мурашкам. Шиён для Боры вместо любых одеял. И в общем любого. Кажется, ничего кроме не нужно. – Спокойной ночи, Бор, – вторит она. Прижимает к себе покрепче, будто беспокоясь, что Бора на самом деле сон. В полудрёме Бора робко тянет пальцы к растрепанным по подушке шиёновым волосам и касается шёлковых прядей. Пушистая кошка, мурча, прыгает к ним в ноги. Топчется, укладывается и засыпает тоже.