Стань мне ближе горящих звёзд

— Я тебе сейчас в глаз плюну, — Какаши отвлекается от своей книги, которую подарил ему отец на той неделе, когда слышит где-то позади себя эту довольно агрессивную фразу, сказанную несоответствующе равнодушным тоном. Какаши поднимает голову, замечая нескольких одноклассников неподалеку. Похоже, там назревает ссора. Он вздыхает, понимая, что книжку ему не почитать. Мальчик осматривает компанию. Из знакомых там ему только Генма Ширануи, который, кажется и сказал эту фразу, с Аобой Ямаширо, и Маэру Кон, а остальных Какаши не знает. Он прикидывает, насколько серьезна эта потенциальная драка, и лично ему кажется, что, несмотря на засунутые руки в карманы и весьма безразличный взгляд одноклассника, острие сенбона, торчащее из угла рта Генмы, должно непрозрачно намекать противникам на серьезность фразы Ширануи. Оценивая своих одноклассников, Какаши бы сказал, что Ямаширо и Ширануи находятся со своими способностями где-то на уровне между «отлично» и «хорошо». Ниже в рейтинге Какаши и Сухио, лучших в своем выпуске, но выше остального бесталанного большинства, типа Майто Гая или Мацуне Микаре. Какаши их не презирает, нет, просто факт. — Что здесь происходит? — громкий голос Наоки-сенсея, чуунина из Академии шиноби, сбивает весь воинственный настрой любителей разборок. Какаши вздыхает, наконец, понимая, что сейчас опять настанет благодатная тишина. Когда сенсей разводит незадачливых бойцов по углам, что называется, Какаши опять берется за книгу, читая про техники, которые он сможет изучить вместе с отцом.

***

Возвращается он домой поздно, когда последние лучи солнца уползают за горизонт, и читать становится уже невозможно. — Я дома, — Какаши закрывает сёдзи, снимает сандалии, и чувствует сладкий запах готовящегося пирога. Отец выглядывает из-за двери в кухню, улыбаясь вернувшемуся сыну. — Умывайся, и давай поужинаем, — Сакумо мимоходом треплет шевелюру Какаши, и тот топает в ванную, предвкушая вкусный ужин, а потом они поговорят про новую технику, которую Какаши сегодня нашел в книге. *** С Какаши всегда всё было не так. Когда Генме было 7 лет, и он поступил в Академию ниндзя, он уже знал, что с ними будет учиться 5-летний Хатаке Какаши. Тогда все дети, как помнит Генма, благоговейно вздыхали и называли Какаши «гений, такой же, как и его отец». Отец Генмы не являлся шиноби, а мать была штатским ирьёнином в госпитале Конохи, поэтому сперва он мало что понимал во всей этой системе и не сразу понял, кто такой Белый Клык Конохи и что такого гениального в Какаши, за исключением его возраста. А потом он понял. Когда у них прошло первое совместное занятие, где Какаши продемонстрировал всем идеальную вертикаль брошенных сюрикенов в ствол дерева, чего не смог сделать больше никто, кто-то даже не смог попасть ни в одну из мишеней. Тогда-то Генма и понял, насколько Хатаке отличается от них всех. А затем шли одни за другими занятия, где маленький пятилетний мальчик с натянутой на половину лица маской и слишком скучающим взглядом для его возраста вновь оказывался в топе всех рейтингов. Ширануи иногда казалось, что тот родился сразу с кунаем и сюрикенами. Ему, как и большинству учеников Академии, было 7 лет, Аобе, его единственному близкому другу, было почти 8 лет, но все они уступали самому младшему и самому талантливому Хатаке Какаши. Постепенно Генма и узнавал о том, насколько великим именем считается имя Сакумо Хатаке, отца Какаши, и понимал даже те восхищения его одноклассников этим ребенком. Потому что Какаши был идеальным во всём, что делает: у него самым первым получилось создать клона, он лучше всех концентрировал чакру, любой спарринг с его участием оканчивался победой Какаши, и в распознавании гендзюцу он был лучшим, даже обходя некоторых одноклассников из клана Учиха. Правда, до тех пор, пока те не овладевали Шаринганом, но немногие достигали такого успеха до конца Академии. И спустя полгода учебы вместе с Хатаке, Генма понял, почему у такого ребенка настолько скучающий взгляд: всё, что преподавали им в Академии, для Какаши было слишком простым и легким. Наверное, будь Генма тоже таким способным гением, он бы также смотрел на всех остальных. Однако гением Ширануи не являлся. Ему всё ещё оставалось несколько ступеней длиной примерно в вечность, чтобы приблизиться к уровню Какаши. Не то чтобы он стремился, просто Генма хотел понять: есть ли предел способностей Какаши. И с каждым днём он сомневался в этом всё больше, а когда им сообщили, что Хатаке Какаши выпускается из Академии спустя год обучения, сумев создать на экзамене клинок чакры из Молнии, продемонстрировав свои потрясающие навыки концентрации чакры и уровень навыков почти готового чуунина, у Генмы не остаётся и сомнений. Хатаке Какаши чёртов гений и никто не сможет его переубедить в этом. И у него, в отличие от многих одноклассников, даже нет возможности начать завидовать Какаши: он считает, что божественным созданиям не завидуют, что поделать, рождаются они такими уникальными. Он пожимает плечами и смотрит вслед уходящей сгорбленной маленькой фигуре с серебристыми волосами, что ярко светятся на солнце, и широким шарфом, обмотанным вокруг щуплого тельца, но по итогу у Генмы в голове остаются воспоминанием только абсолютно безрадостные глаза их новоиспеченного генина. Если бы Ширануи впервые встретил Какаши, он бы обязательно счёл того высокомерным придурком, считающего себя пупом земли, но дело было в том, что он его знал. Поэтому он ещё долго думает об этом взгляде, не понимая Хатаке. Чего ему ещё хотеть? Вот тебе и гениальность клана, вот тебе и твой отец, который легенда мира шиноби и души в тебе не чает, вот тебе и звание генина в 6 лет. И только спустя много лет Генма допускает мысль о том, что, наверное, Какаши никогда не нужны были вот эта гениальность и быстрый карьерный рост шиноби. Но это произойдет спустя много лет, когда он впервые увидит застывшие слёзы в глазах Какаши, когда на их глазах разорвёт их товарища, забрызгивая их его же кровью и когда он впервые увидит, сколько раз был перекроен и переломан во всех местах, казалось бы, настолько сильный шиноби, как Какаши. А пока Генма перекатывает задумчиво во рту сенбон, подаренный матерью, и думает, что же с этим мальчишкой не так. *** Юхико садится за стол, собирая волосы в хвост, а потом берет протянутый сыном лист оценок. — Молодец, сынок, — женщина улыбается, поднимая взгляд от листа. — Отличные результаты. Делаешь успехи, — она смотрит за спину Генмы, и тот оборачивается, замечая отца, стоящего в дверном проёме. — А теперь давайте поужинаем, — женщина поднимается тут же рывком, помогая мужу доставать приборы из шкафов. Генма перетягивает пальцем лист с оценками к себе и смотрит на оценку «отлично» в графе ниндзюцу. В этом году он в тройке лучших: с Асумой Сарутоби и Юкио Хакане. — Значит, теперь ты научишь меня той технике? — Генма нервно мнет в руках край своей футболки и смотрит в неровную деревянную поверхность стола, пока отец греет мисо-суп, а мама зовёт младших на ужин. Юхико вздыхает и нежно улыбается старшему сыну, кивая. — Покажу, но если не получится, ничего страшного. Она довольно сложная, с первого раза часто не получается, — соглашается Юхико, и просит не шуметь Хоши, который дерется с Тецуо, и Генме чуть не прилетает в нос кулак братишки. Тот хмурит брови и пихает в ответ, а потом отец усмиряет всех троих одним взглядом, и наступает умиротворенная тишина. Потом Тецуо начинает спрашивать у Сэмору, отца семейства, когда он будет поступать в Академию шиноби, и родители переглядываются. Они не сильно хотели, чтобы их дети становились шиноби, потому что Юхико, всё засиживаясь допоздна, уже знала, что где-то за пределами Страны Огня назревают политические конфликты между Пятью Великими Нациями и почти каждый день происходили мелкие стычки на границах. Вторая Мировая война шиноби отгремела не так уж и давно, и раны были свежи для каждой из стран-участниц. Простым шиноби и жителям оставалось лишь надеяться, что лидерам их стран хватит благоразумия не обострять конфликты. Повторения ужасов войны не хотелось никому. И Юхико, поднимаясь из-за стола, вдруг с похолодевшими вмиг руками, осознала, что если начнется война, её старший сын отправится на неё. Женщина опирается о гарнитур, успокаивая взбесившееся сердце, противящееся такому развитию событий. Она вполоборота стоит, глядя на разговаривавшего с Сэмору Генму, смотрит на белый оценочный лист на краю стола, который Генма переложил, чтобы не испачкать его, и кусает губу. Пожалуйста, не допустите войны. Генма несколько раз моргает, прежде чем зайти за матерью в её кабинет. Раньше она сюда не впускала его, Генма как-то случайно услышал тихое жужжание ночью из её комнаты, и заглянул из детского любопытства. И тот скальпель, сделанный из чистой чакры его матери, его настолько впечатлил, что он так простоял, пока Юхико его не заметила. С тех пор Генма всё пытался упросить её научить его делать также, но та всегда отклоняла просьбу и говорила, что для этого нужна отличная концентрация чакры, и пока Генма не научится концентрировать чакру превосходно и не получит отметку «отлично» за неё, об этом и речи идти не могло. Разумеется, Юхико и вовсе не планировала обучать её маленького сына этой технике, она сказала это лишь для того, чтобы он оставил эти попытки. Но, как оказалось, в её всегда кажущемся незаинтересованным во всём сыне нашлась нужная доля упорства. И Юхико согласилась мысленно сама с собой, что, возможно, да, Генме даже не помешает эта техника в случае непредвиденных неприятных событий. В случае, если он овладеет этой техникой. Впрочем, она косится на сына, и думает, что они с мужем сильно его недооценивали, когда отдавали в Академию. — Иди сюда, — Юхико закручивает темные волосы в тугой пучок и подзывает замешкавшегося Генму к себе. Тот оглядывает любопытно заваленный кучей бумаг стол матери, две книги, опасно стоящие на самом краю стола, засохшие капли пролитого кофе на столе и много-много маленьких записок и изображений человеческого тела. Та достает две тонкие иглы, и Генма сперва не понимает, из чего они сделаны, но потом он видит блеск металла, и поднимает вопросительный взгляд на сосредоточенное лицо матери. — Эта вещь называется сенбон, — женщина очень ловко крутит эти иглы, а потом раскатывает кусок белой ткани на столе, и бросает на него неизвестные Генме «сенбоны». Те, звонко стукнувшись друг о друга, падают крестом на ткань. — В медицине мы используем её для того, чтобы добраться до органов человека, если обычным чакровым скальпелем это не получается. — Разве такое бывает? — Генма хмурится. — Когда некоторые ткани в человеке срастаются между собой и, чтобы аккуратно разъединить их, нужна очень тонкая работа. Чакровый скальпель обычно соответствует ширине твоей ладони, так что он не подходит. Смотри, — Юхико берет один сенбон, и Генма приоткрывает слегка рот, когда видит, как начинает светиться сенбон в руке матери синей, знакомой по звуку, жужжащей чакрой. Вот что он тогда принял за клинок чакры: окутанный ею сенбон. — Обволакивание чакрой сенбона позволяет тебе не занести постороннюю инфекцию в организм пациента, — Генма прикрывает, наконец, рот, когда мама перестает концентрировать чакру. — А затем, когда ты добрался до нужного тебе органа, ты концентрируешь другую форму чакры: лечебную. Она должна идти поверх этой, и это самое сложное, — Юхико два раза стучит по металлической игле, а потом опять концентрирует чакру, и Генма видит, как поверх тонкого слоя синей чакры ползет зеленая. О, он знает этот вид чакры! Иногда, когда они с Хоши ходили к маме на работу, они видели, как этой чакрой медсестры лечили многих взрослых шиноби. — Разумеется, в боевых условиях иногда и достаточно чакрового скальпеля, а иногда и просто концентрации чакры с её переливанием. Но подобный вид концентрации лучший для её оттачивания. Воспитывает усидчивость и терпение, а ещё колоссальную способность концентрировать чакру в любой нужный тебе момент, — Юхико расслабляет руку, и игла вновь становится обычной. — Это сложно, Генма, так что, ничего страшного, если не получится с первого раза, ладно? — говорит она уже менее менторским тоном, подпуская сына к столу и позволяя взять вторую иглу в руку. Генма кивает и смотрит на тонкую полоску металла в его руке, приятно холодящую кожу. Вот этим можно спасать жизни людей. — Думаю, объяснять основы контроля чакры мне не нужно, — мягко говорит Юхико, наблюдая за сыном, который сосредоточенно смотрит на этот сенбон. Женщина чуть склоняет голову и смотрит, как слабый поток чакры начинает обволакивать эту иглу, однако, не превращаясь в стойкий чакровый скальпель. Она щурится, а потом ободряюще улыбается. — И всё же с первого раза сумел высвободить чакру, прекрасно, — говорит она. Генма поджимает тонкие губы и опять хмурит брови. Несколько язычков чакры скользнули по металлу, но потом быстро исчезли. Он плохо концентрирует чакру, и он разочаровывается в самом себе. — Он очень острый, — говорит Генма, отдавая матери сенбон и замечая маленький порез на сгибе безымянного пальца. — Ещё и с двух сторон. — В этом и его преимущество: тонкий и острый, лучший предмет для работы с человеческим телом, — соглашается Юхико. — Ведь и человек тоже существо тонкое и требует осторожного отношения, — она присаживается перед сыном и берет его руку в свою, покрывая лечебной чакрой маленький порез. Женщина треплет каштановые волосы Генмы, а потом улыбается. — Если хочешь, завтра ещё раз попробуем. — Значит, если он так остр, его можно и использовать как оружие? — задумчиво спрашивает Генма, сжимая и разжимая свой кулак, чувствуя всё ещё легкое покалывание после чужой чакры в руке. Юхико чуть приоткрывает рот. Медики не используют сенбоны как оружие. — Да, возможно, — уклончиво соглашается она. — Однако его урон ниже, чем у сюрикенов или кунаев, уж лучше использовать его как лечебный предмет, — слегка смеется Юхико, внимательно наблюдая за лицом сына. — Спасибо, мама, — Генма улыбается, а потом поправляет челку. — Завтра я ещё попробую. — Хорошо, а сейчас мне пора на дежурство, — кивает Юхико, вставая с колен с легким ойканьем. — Я оставлю твое бенто в холодильнике, не забудь его. — Угу, — кивает Генма, уходя из импровизированного кабинета матери.

***

На следующий день он думает подойти к Рин Нохара, которая, вроде как, из семьи медиков, и попросить помощи. А потом он видит стайку девчонок вокруг неё и вечно крутящегося там Обито Учиха, поэтому передумывает. Ладно, думает он, сам всё сделаю. — Доброе утро, Генма-кун, — Генма вздрагивает, когда его окликивают где-то позади. Он оборачивается, замечая перед собой его одноклассницу, Юкио Хакане. — Э-э, привет, — неловко говорит Генма, впрочем, внешне никак не выдавая своего смущения. Они никогда не общались, тем более, Ширануи знал, что Хакане относится к нему не очень хорошо. Якобы из-за того, что он занимает место в рейтинге выше неё уже больше трёх промежуточных аттестаций, являясь не-клановым шиноби. — Что-то хотела? — Да. Сегодня Какаши-кун стал чуунином, и мы, как его бывшие одноклассники, хотели поздравить его классом с этим повышением. Всё-таки в таком раннем возрасте стать чуунином — большое достижение, — Юкио смотрит на Генму с каким-то чрезвычайно странным взглядом. — Ты с нами? Генма пожимает плечами. — Извиняйте, у меня дела сегодня, — отвечает он, разворачиваясь и засовывая руки в карманы. За спиной он слышит легкий раздраженный вздох. — Если завидуешь, то так и скажи! — бросают ему вслед, а Генма слегка прикрывает глаза и вздыхает. Он уверен, что таким гениям, как Хатаке, не нужны поздравления от всяких неудачников вроде них. И почему они так уверены, что Генма завидует Какаши? Генма не знает, имеет ли он вообще такое привилегированное право на то, чтобы завидовать кому-то, вроде Хатаке Какаши. Он вот уверен, что если бы Какаши попробовал так контролировать чакру в сенбоне, то у него получилось бы это с первого раза. Да, ещё, наверное, сразу лечить научился бы. Такова уж его судьба — быть лучшим во всём. Так что Генма даже не завидует Какаши: они на слишком разных уровнях. *** Вечером, не дождавшись мамы, он забирает с собой один сенбон из её кабинета и отправляется к реке Ёшино, чтобы там потренироваться самому. На улице довольно оживленно, и многие люди уже идут с работы отдохнуть или прямиком домой, а закатные лучи солнца фрезовыми волнами расползались по всей деревне, лаская последними порывами лица бегающих детей и смущенных влюбленных парочек. Генма машет Аобе, который вместе с родителями идёт в их любимое семейное кафе, видит тренирующегося Майто Гая, но не останавливается, лишь кивает тому и пробегает дальше. Встречает Учиха Юзуки и Шисуи, которые, на его удивление, выглядят сегодня весьма дружелюбными. А может, просто в приглушенном свете заката, ему так показалось. Когда он добегает до Ёшино, то с удовольствием замечает, что людей там почти нет. Парочка детей, собирающих камни под надзором своей бабушки, и мальчик какой-то, медленно бредущий к берегу реки. Генма присаживается у более уединенного куска берега Ёшино, и достает сенбон из-за пазухи. Что же, он проткнул ему внутренний карман куртки, что-то с этим надо сделать. Он сосредотачивается на блестящем куске металла и зажмуривается, представляя, как чакра из 75 и 79 тенкецу ладони скользят по его каналам и высвобождаются, обволакивая этот сенбон. Он слышит плеск воды от прыгающих рыб в реке, слышит звук натягивания лески, и представляет, представляет. Руку слегка начинает покалывать, отлично. Генма открывает глаза, глядя на сенбон. Струйка зеленой чакры выползает наружу, спиралью охватывая сенбон. Генма моргает. Это же не та чакра. Ладно. Он расслабляет руку и чуть-чуть смотрит на скользящие мимо него потоки тихой реки, чьё русло потом утечет в Нака и в итоге доплывет до Ишикари. Колыхающиеся от мягких порывов ветра верхушки зеленых тополей и плакучих ив шелестят негромко, а несколько рыбешек своей стайкой подпрыгивают в реке, и Ширануи засматривается. Несколько капель воды попадают на него, и Генма быстро моргает, приходя в себя. Ну же, концентрируйся. Ещё несколько раз он пытается сформировать синюю чакру, позволяющую стерильно войти в организм, но получает только маленькие язычки синего пламени, которые издевательски лижут остриё сенбона, а потом уползают обратно в свою мерзкую норку. Когда у него получается первый полноценный скальпель, на улицу уже наползают сумерки. Тот быстро испаряется, стоит только Генме посмотреть на него. Такое ощущение, что эта чакра просто стесняется. Генма вздыхает и тянет самого себя за прядь волос, а потом приказывает опять сосредоточиться. Вот сейчас получится. Это точно. Плюх. Генма вздрагивает и теряет контроль. Рыба. Он машет головой и опять сосредотачивается. Вот оно знакомое покалывание и…да! Жужжание. Но Генма не открывает глаза, продолжая концентрироваться. Надо прочувствовать этот момент. — У тебя получилось, — говорит кто-то позади него, и Генма чуть не роняет сенбон на землю от испуга. Он резко оборачивается, не узнавая облик маленькой фигуры. А потом встает на ноги, неодобрительно косясь на незнакомца. И так видит, что это Какаши. Ого. — Да, — отвечает он, стараясь выглядеть как обычно флегматично, но Какаши замечает лихорадочный блеск в карих глазах. Он сует руки в карманы, а потом ойкает, получая острием сенбона по своему бедру через ткань. Плюх. Генма смотрит ниже и замечает в одной руке Какаши ведро с рыбой, а во второй рыболовную удочку. — Ты это что, рыбу ловил? Или просто подержать взял? Какаши поводит плечом, и Генма понимает, что тот до сих пор в маске. Какой он странный, ей-богу. — Ловил, — отвечает тот лаконично. — Генма Ширануи, да? Генма чуть удивленно приподнимает брови. Надо же, маленький гений Хатаке Какаши даже запомнил его имя, простого смертного. — Типа того, — отвечает он, вытаскивая руку с сенбоном и замечая кровь на его острие. Замечательно. Плюх. И тут Генма в голову приходит замечательная идея. — Слушай, можешь дать свою рыбёшку? Какаши ставит ведро на землю. — Зачем? — спрашивает он учительским тоном. — Рыбу сырую обожаю, — беззлобно огрызается Генма. — Потренироваться надо. — Поймай сам, — отвечает спокойно Какаши. — Ладно, это глупо, согласен. Но не буду же я ловить живую рыбу голыми руками… — Ты не сможешь сделать это, — таким же бесстрастным тоном вставляет свою поправку Какаши. Генма чуть закатывает глаза, но в темноте это незаметно. — Спасибо, ага. А убивать ради того, чтобы потом оживить, даже звучит глупо, — пожимает плечами Генма. — Правда, Какаши-кун, одолжи рыбёшку. Хоть доброе дело сделаю. — Я её есть собирался, — равнодушно отзывается Какаши. Генма вздыхает. — Живодёр, — отзывается он флегматично, в противовес своему внутреннему сарказму. — Все так делают, — пожимает плечами Какаши. А потом, словно чуть подумав, достает одну рыбу из ведра и бросает её опешившему Генме. Тот чуть не роняет скользкую живность, а потом хватает за хвост, вдруг думая, что идея не такая уж и замечательная. — Эм, спасибо, — неуверенно отзывается Генма, вдыхая и ища взглядом какой-нибудь пень. Стоп. Он что, рыбу потрошить собрался? Генма вздыхает опять. Это ради тренировки. Он же её потом оживит. Да и не потрошить он её будет. Просто сенбоном пару порезов сделает. — А потом будешь смотреть, как она будет погибать от боли? — спрашивает со стороны Какаши, и Генма понимает, что от волнения говорил это вслух. — Кто ещё здесь живодёр. — Повежливее со старшими, пожалуйста, ага, — цедит сквозь зубы Генма, присаживаясь перед пеньком и опуская на него слегка подрагивающую рыбу. Со стороны повисает тишина. — Я думал, ты моего возраста, — тон Какаши совсем на капельку меняется. Генма делает один надрез на чешуе и с ужасом смотрит на кровь, которая начинает просачиваться сквозь слои чешуи. А рыбка-то красивая в целом. Красноперая, с черными полосками на одной стороне тела. — Ты же маленький. Генма отвлекается на эту обидную фразу. Ладно, если он ниже половины класса, это не значит, что он маленький. А то, что он ростом с Какаши 6-летнего, то ладно, это просто Какаши высокий. — Так твоя маска нужна для того, чтобы ты поменьше открывал рот? — отзывается он слегка пренебрежительно, делая второй надрез и наблюдая за беспомощным хлопаньем хвоста рыбы по дереву. Тишина в ответ. И эта давящая тишина почему-то Генму угнетает. Кажется, он не сможет концентрироваться в такой ситуации. Ну, и чего он добился за этот год обучения? — Она умерла? — голос у ребенка максимально будничный для такого вопроса, и Генма выдыхает, чуть не сказав «спасибо» за то, что его неизменно равнодушный тон вселил и в него эту нотку привычного спокойствия. — Не знаю, — Генма берет сенбон в руку, а потом концентрируется. Открывает глаза, наблюдая слегка восторженно за плотным, хоть и слегка подрагивающим, клинком синей чакры, а затем и зеленой, и прикладывает к разрезам, которые сам и сделал. Жужжание успокаивает, как и незримое присутствие Какаши. А потом Генма, как и планировал, убирает сенбон, пытаясь сохранить чакру в ладони, и прикладывает её к существу. Какаши подходит сзади очень тихо и опирается руками о колени, наблюдая за процессом. Они оба так и следят за свечением зеленой чакры, пытаясь поймать момент, когда рыба должна оживиться. — Когда она должна ожить? — спрашивает тихим голосом Какаши. — Я не знаю, — отвечает ему шепотом Генма. И оба опять замолкают, заворожено смотря на потоки мягкой теплой зеленой чакры. В какой-то момент рука вздрагивает вместе с легким хлопком хвоста рыбы по пню, и чакра исчезает. — Правда, что ли? — Генма сам не верит, глядя на действительно зажившие надрезы, и оборачивается к единственному живому существу, кроме воскрешенной рыбы, конечно, восторженно глядя на Какаши. Тот смотрит на него как-то нечитаемо, а потом переводит взгляд на рыбу. — Похоже, что да, — ровным тоном роняет он. Они опять смотрят на рыбу так, словно ожидают от неё не простого похлопывания хвостом по дереву, а какой-нибудь техники S-ранга и тройного сальто. Но ничего больше не происходит, и Генма, сощурившись, справедливо предположил, что то подергивание было предсмертным. Очень жаль. Он встаёт, отряхивая колени от земли и песка, и держит рыбу за хвост, а потом обреченно бросает её в ведро Хатаке. — Ладно уж, иди ешь её, — говорит он обиженно, словно эта рыба сама виновата, что умерла. — На твоей душе уже одна смерть, — буднично заявляет Какаши, беря своё ведро и цепляя удочку. — Ладно, погорячился я со своими тренировками, — внезапно соглашается Генма. — Кстати, поздравляю с получением звания чуунина. Впечатляюще, Какаши-кун, — он засовывает руки в карманы, оглядывая черный костюм с коричневым удлиненным фартуком по бокам, а потом кивает. — Спасибо, — отзывается безрадостно Какаши, а потом Генма молча смотрит, как тот уходит в сторону особняка клана Хатаке, и Ширануи видит чью-то высокую фигуру вдалеке, который машет Какаши. Похоже, это его отец. Ладно, ему бы ему тоже домой, а то и его отец хватится.

***

Генма так и не узнает потом, что Какаши, принеся домой ведро с уловом, заметит, что та красноперая рыба с черными полосами на одной стороне действительно ожила. И, Какаши, сам не зная зачем, решил не трогать её. Они с отцом разместили её в пустой банке, залив прохладной водой наполовину, и поставили на тумбочке в гостиной. — Понравилась? — Сакумо устанавливает банку на тумбе, и смотрит на сына, который, подперев подбородок кулаком, наблюдает за плавающей рыбой. — Её воскресили, — поясняет Какаши довольным тоном. — Генма решил потренироваться на ней. — Генма? — Сакумо кладет на стол разогретый кацудон с мисо и рисом, конфеты с орехами, которые любит Какаши, и ставит чайник греться. — Мой бывший одноклассник, — отвечает Какаши, всё ещё смотря на рыбу. — Встретил его у реки. — Он, наверное, довольно талантлив, раз уже умеет лечить, — мягко улыбается Сакумо и треплет сына по голове. — Давай поедим. — Он неплох, — соглашается Какаши и сползает с дивана, идя на кухню. — Давай потренируемся в субботу? — У меня скоро будет долгая и важная миссия, — говорит Сакумо, и улыбается. — Нужно подготовиться к ней. Поэтому мы с тобой съездим в Хокай, послезавтра. — И что мы там будем делать? — Какаши засовывает в себя целую ложку риса, глухо бубня из-за наполненного рта. — Отдохнём. И потренируемся, конечно, — поправляет себя Сакумо, зная, как Какаши не любит пустую трату времени, как он называет простой отдых. — Фестиваль Катане же там будет, да? — Какаши бросает взгляд на календарь, висящий рядом с холодильником, и прикидывает сроки. Сакумо кивает, улыбаясь. О, вот и чайник закипел. *** Когда Генме исполняется 10 лет, он выпускается из Академии шиноби и получает налобный протектор Конохагакуре. А через день он узнает, что Сакумо Хатаке, легендарнейший шиноби Конохагакуре, был найден мертвым в особняке клана Хатаке собственным сыном, и это становится потрясением для каждого шиноби деревни, что уж говорить о вчерашних учениках Академии. В 10 лет Генма правда не понимает, что привело к этому исходу. Он, как и многие ученики, восхищался таким шиноби и даже, возможно, в какой-то степени равнялся на него, поэтому расползающаяся черным нефтяным пятном по Конохе новость о том, что Сакумо Хатаке, легендарный Белый Клык Конохи, совершил сэппуку, вызывали в Генме самые противоречивые чувства: от неверия до агрессии. Да невозможно такое. Разве это имеет смысл? С чего бы ему делать сэппуку? Что он такого совершил? Десятилетнему ребенку, пусть и шиноби, было невдомёк о тех слухах, что ходили среди взрослого населения, и родители Генмы тщательно обходили стороной свои комментарии по отношению к той безмолвной и не только травле человека, выбравшего вместо миссии товарищей. Когда Генма встречал Какаши, он пытался с ним пару раз заговорить, но сам себя останавливал. Что он ему скажет? «Мне жаль»? Да Какаши, он уверен, плевать, кто там жалеет, а кто — нет. Это не возвращает мертвых. «А почему он это сделал?»? Чтобы получить в глаз кулаком или что похуже? Они не были друзьями, Генма помнит. У Какаши, кажется, и вовсе-то друзей нет.

***

— Привет, — Генма мнется, но почему-то всё равно открывает рот. Он думает, что иногда очень полезно думать головой, а не просто болтать. Зачем он заговорил? Он надеется, что Какаши сейчас проигнорирует его и просто уйдет, и это будет лучшим исходом. Так и происходит. Какаши слегка вздрагивает, но всё равно молчит и уходит, сгорбившись ещё сильнее, чем обычно. Генма вдруг думает, что удивительно, как похожи его причёска с прической его отца. Теперь-то, Генма уверен, Какаши будет всегда видеть лицо своего отца в зеркале. А, может, и нет. Ему восемь лет, вдруг осознает Ширануи. Какаши всего восемь лет, и он теперь сирота. Теперь он действительно один. И теплый весенний вечер вдруг превращается в морозную ночь только от осознания этой мысли. Генма думает о Хоши и Тэцуо, о том, как он будет возвращаться в теплый дом, где его ждут родители и глупые братья, о том, как его там накормят и поболтают, мама похвалит за достижения в контроле чакры, а отец за блестящие оценки по окончанию Академии. Он ляжет спать в теплой постели и будет знать, что с утра ему приготовят бенто и будут радоваться за него, как за себя. Если он будет расстроен, у него всё ещё есть его семья. У Какаши же теперь нет никого. Теперь он один. И один будет возвращаться домой с миссий, и никто не приготовит ему ужин, обед или завтрак. Теперь он будет возвращаться в самую настоящую могилу. И не только могилу для его отца, но и теперь в могилу для него самого. Генма сбивает дыхание, пока пытается дотронуться до плеча Какаши, выглядящего так бесконечно далеко. Чёрт возьми, почему именно сегодня он решил тут погулять. У этой чертовой Ёшино. Тогда бы всё было бы не так тяжело. Тот одёргивает плечо, и Генма непроизвольно делает шаг назад. Какаши младше него, но он чунин, более того, теперь он ему кажется намного-намного взрослее. Словно душа бесконечно уставшего взрослого, по ошибке попавшего в тело ребёнка. — Слушай, Какаши, — голос сбивается и в груди спирает от боли при вдохе, но Ширануи знает, если он замешкается, Какаши уйдет. — Я знаю, что тебе плевать, скорее всего, но мне правда жаль. Тебя. Твоей потери. Что бы твой отец ни сделал, насколько бы огромно его горе ни было, сейчас это не сравнится с твоей пустотой, — Генма делает шумный выдох, а потом бросает взгляд на открытое запястье Какаши и замечает бегущие печати. Чёрт! Только бы Какаши не заметил. Хатаке, наконец, грузно оборачивается, словно перед Генмой не ребенок восьми лет, и смотрит на Генму пронзительным взглядом черных, словно бездонная пропасть, глаз. И тот замолкает, чуть не прикусив язык и не поцарапав себя сенбоном. Ширануи замечает, насколько пустые у него глаза, будто выжженное пепелище после кровавого боя. Он даже не знает, как описать это, но теперь он понимает разницу между глазами человека и глазами тех игрушек, которые покупают родители своим детям. Вот сейчас Какаши выглядит как одна из тех безжизненных кукол. Когда они раньше сталкивались взглядами, Генма всегда думал, что у Какаши странный взгляд. Какой-то тяжелый, уставший. И думал, что так и выглядят глаза, которые называют пустыми. Чёрные глаза Какаши всегда смотрели чуть лениво, и та кромка, окаймляющая чёрный зрачок, всегда выглядела как омут с кучей-кучей монстров и демонов на её глубине. Взгляд не ребёнка. Однако сейчас, так и стоя с замершей в воздухе рукой, Генма чётко осознавал: тот взгляд Какаши был живым. Сейчас он был по-настоящему безжизненным. Словно он жизнь залпом испил, и живым ему уже не стать никогда. Взгляд Какаши на секунду скользнул по лицу Генмы, словно что-то искал в нём, но Ширануи знал, он просто делает это на рефлексе. Потом в глазах мелькнуло что-то чёрное, быстрое, блеснувшее окровавленной ухмылкой, и исчезло. Какаши развернулся и ушел также медленно, засунув руки в карманы. Генма больше не пытался его догнать. И не смог бы. Смотреть на такого Какаши сил больше не было. А потом Генма, наконец, отмерев, замечает маячащий зеленый костюм впереди, плетущегося за Хатаке. Кажется, это Гай. Вроде, они лучшие друзья. Может, ему помощь друга и нужна?

***

Гай идёт за Какаши молчаливой тенью, что непривычно для него самого, но и оставить друга он не может. Тот медленно плетется к своему дому, и Гаю хочется его остановить, сказать, чтобы не шёл туда, не оставался наедине со своими кошмарами, но он знает — бесполезно. Какаши будет возвращаться сюда раз за разом, не имея ни альтернатив, ни сил изменить что-то. Уже у порога дома Какаши останавливается, удивляя Гая. — Иди домой, — говорит он бесцветным голосом и ныряет в прохладную темноту опустевшего дома. Гай остаётся перед дверью, чувствуя себя беспомощным. Бесполезным. И это чувство он ненавидит. Но он знает, что сделает только хуже, если попытается навязаться Какаши. Поэтому, робко потоптавшись у закрытых сёдзи, Гай разворачивается, глядя на пустеющие улицы Конохи. Отец ему рассказал о том, что произошло с лучшим шиноби из них, и Гай испытывал внутри клокочущую злобу и чувствовал, как хищный зверь просыпался. Что движет такими людьми? О чём они сейчас думают? О том, что виноваты? Или о том, что Хатаке-сан действительно был виноват и заслуженно умер? Нет! Гай сжимает кулаки и идёт домой. Это уже неважно. Важнее то состояние, в котором был сейчас вечный соперник Какаши. И Гай будет ходить за ним тенью ещё сорок лет, если понадобится, лишь бы его другу стало лучше. Какаши снимает сандалии, чувствуя гулкость пустоты дома. — Я дома, — говорит он, а потом кривит губы болезненно. «Это нормально», говорит он себе. «Я привыкну», твердит он. «Наверное, отец, ты поступил правильно», шепчет он под нос себе, ставя чайник на плиту. Оборачивается, краем глазом цепляя белую шевелюру, и вздрагивает. Нет, всего лишь он в отражении зеркала в кухне. «Возможно, я тебя когда-нибудь пойму», успокаивает себя он, доставая бенто из холодильника. Раскладывает жареную рыбу, рис и мисо-суп, ставит кружку с чаем, и садится за стол. Пустота. Пустота. Пустота. «Садись, поужинаем.» «Как прошёл день?» «Что насчет источников?» «Ты должен ценить своих товарищей. Это главное негласное правило шиноби». «Не недооценивай его. Однажды он станет отличным шиноби» «Ты хочешь тренироваться? Ладно» «Что тебе привезти из Страны Волн?» Какаши роняет вилку на стол, и та издает самый громкий звук в этом доме, ударяясь о столешницу, и опускает голову на сложенные руки. В тишине пустого дома раздаются тихие всхлипы. *** Какаши стучит ногтем по банке, и Месуке подплывает ближе. Рыба пялится на Какаши своими глупыми черными выпуклыми глазами, и Какаши просто наблюдает за ней. Та отплывает, а потом подплывает обратно, спускается всё ниже, пуская маленькие пузырьки на поверхность воды, и опять пялится. «Мне правда жаль. Твоей потери» Ему впервые сказали за эти дни, что жаль его. Его, Какаши, который потерял единственного члена своей семьи. Его, Какаши, который не понимает, как отец мог бросить его одного. Его, Какаши, который не понимает, ради кого отец пожертвовал всем, что у него было, ведь все отвернулись в итоге от него. Разве эти товарищи стоят таких жертв? Какаши ударяется головой о стенку. «Сейчас это не сравнится с твоей пустотой» Какаши помнит, как эти слова словно окунули его в пруд с ледяной водой. Он впервые услышал такие слова в принципе. Обычно все соболезнования были шаблонными, с сочувствием к благородству Сакумо и его жертве, к тому, что у Какаши был прекрасный отец. Словно всё это имело значение! Они должны были ценить отца раньше, пока он был жив. Но теперь, когда он из-за них же отдал жизнь, из-за этих людей, они делают вид, будто всё в порядке. Все эти слова с сочувствиями вызывали у Какаши презрение и ненависть к людям, клокочущих в груди раненым львом. Пустота. Пустота. Пустота. Может быть, не все люди такие уж и поверхностные. — Тебя же он тоже спас, да? — Какаши опять стучит ногтем по банке, глядя в глупые чёрные глаза Месуке.