Стань мне ближе горящих звёзд

***

— Так, значит, вы мои товарищи по команде? — Генма, отстранено отвечающий на воодушевленные крики Гая бесцветными междометиями, оборачивается, глядя на подходящего мальчика в темных очках и с таким серьезным лицом, что Генме на секунду кажется, что тот учительским тоном Акаши-сенсея попросит Гая заткнуться, а Генму перестать жевать «свою чертову соломинку». (К слову, Генма тогда чуть не запустил «соломинку» в глаз замены их Наоки-сенсея.) — Моё имя — Эбису. Третий член команды Чозы Акимичи, команды №6. — А фамилия у тебя есть? — интересуется меланхолично Генма, смеряя прищуренным взглядом сокомандника. Тот поправляет свои очки, и Генма думает, что он похож на Аобу. — Для того, чтобы наладить хорошие отношения в команде, необходимо представляться и не задавать нетактичные вопросы, — скучным голосом говорит Эбису. — Я — Майто Гай! — восклицает Гай, выпрыгивая вперёд и пихая Эбису в плечо. — Однажды я стану лучшим мастером тайдзюцу и превзойду каждого шиноби! Эбису скептично хмурит брови, и Генма вдруг чувствует неприязнь к этому парню. — Генма Ширануи, — бросает он небрежно. — Ты, кстати, не дочитал свою книжонку: чтобы завести хорошие отношения, нужно ещё не быть занудой, спасибо, — Генма перекатывает сенбон во рту и засовывает руки в карманы, ожидая следующих действий Эбису. И приподнимает брови, когда тот вдруг быстро вытаскивает из своей разгрузки книжку, раскрывая её на закладке и, очевидно, проверяя слова Генмы. Потрясающая команда. Куда Генма попал?

***

Крики голосящих вовсю детишек из Академии смешивались друг с другом, образуя гул, сравнимый, разве что, с жужжанием пчёл ранним весенним утром, которые резво перелетали с цветка на цветок, выбирая наиболее подходящий для опыления. Солнце уже повисло в зените, а на центральных улицах народу становилось всё больше — гражданские бегали от одной лавки к другой, поскрипывали створки сёдзи, ведущие в кафетерии, патрульные шиноби расслабленно бродили по закоулкам, иногда наблюдая за крышами домов. По округе стремительно распространялся запах жареного мяса и выпечки. Генма оглядывается вокруг, прикидывая, куда могла деться эта супер-ниндзя Мако. Как Генма понял, пока маленькая Аоми висла попеременно то на нём, то на Гае, эта ниннеко сбегает уже пятнадцатый раз за полтора месяца. Генме очень хотелось сказать, что, может быть, просто стоит оставить несчастное животное в покое, очевидно, ей не нравится жить в этом поселении, но он понимал, что за такое его никто не похвалит. Да и эта госпожа Некобаа внушает ему некий страх: жить с таким количеством ниндзя-кошек и всё ещё остаться в здравом уме, хорошее достижение. Поэтому Генма уважительно кланяется на прощание и говорит «Некобаа-сама», из-за чего Эбису хмыкает, а потом говорит, что Генма слишком старался быть вежливым. Ширануи пожал плечами. Ему-то несложно. Он замечает за собой своих товарищей, которые опять нашли повод для спора. Он, что, единственный работает в этой команде? Генма вздыхает и оглядывает очередной закоулок. — Генма! — восклицает Гай, из-за чего пугает не только самого обладателя этого имени, но и нескольких птиц, сидящих на балке в переулке. — Знаешь, мы уже третий год товарищи, но я до сих пор не понимаю, зачем ты носишь эту иглу во рту? Генма прикусывает сенбон, приподнимая рукой деревянную балку внизу. Ему показалось, что там что-то было. Ладно, показалось. — Ты же можешь порезаться им! Или даже проткнуть себе что-то! Однажды отвлечешься и всё… Генма не хотел уточнять, что там следует за жутковатым «и всё», поэтому он выпрямляется и выходит из переулка. Как хорошо бывает, когда эти двое просто общаются друг с другом и Генме нужно только молчать и тогда его не втягивают ни в какие глупости, например, типа побыть судьей на их спарринге в битве на деревянных танто (Гай уверяет, что какая-то таинственная Сила Юности побеждает Знания из Книг, которыми обладает Эбису), или же побыть экзаменатором на экзамене Гая по преодолению препятствий в виде рисовых полей на руках. Генма клянётся, что он сильно согрешил в прошлой жизни, иначе бы он не попал в команду с этими двумя наказаниями. Самое поразительное было во всём этом то, что Чоза-сенсей всегда снисходительно соглашался побыть таким же странным судьей, даже одобряя такие выходки. Не то, чтобы Генма был занудой, просто ему иногда казалось, что он единственный голос благоразумия в команде №6. — И пусть порежется, поделом ему будет! — отзывается запальчиво Эбису, с чего-то вдруг решивший поддержать Гая. — Не порежусь, — решает ответить на слова товарищей Генма. — Ты этого не можешь знать наверняка! Вдруг какая ситуация случится жуткая, и вот ты растеряешься, да и проглотишь сенбон! — вздергивает указательный палец Майто, и тут Генма замечает эту кошку с голубым ошейником и кольцевым ободком, свисающим с этого ошейника. О, это она! — Да какая нам разница? — громко спрашивает Эбису, и Генма не успевает подать им знак, который он условно называл «заткнитесь оба, чудовища», поэтому они начинают громогласно спорить насчет того, нужно ли им переживать за рот Генмы или нет, и тем самым спугивают Мако. Генма видит, как та выскальзывает из-под балки и готовится бежать к правому углу и прищуривается. Сенбон перекатывается на правую сторону, Генма чуть покачивает его на нижней губе, прикидывая траекторию, поворачивает на ребро на 75 градусов, и выплёвывает сенбон. Шум за спиной смолкает. Отлично. Сенбон идеально прошел через кольцо ободка, пригвоздив обладательницу его к стене какого-то деревянного дома, здоровски, правда, напугав животное. Генма подходит к кошке, вытаскивая сенбон из деревянной поверхности, и прижимает её к себе, чтобы не сбежала. Он достает из кармана фотографию: это она. — Миссия выполнена, — говорит он обомлевшим товарищам, проходя между ними. Генма доволен собой: тренировки с сенбоном в течение 4 лет дали о себе. Теперь он может не только лечить с помощью него, но и метать его, заряжая своей чакрой для увеличения скорости и урона. Правда, с метанием всё ещё тяжело: в движущиеся объекты он плохо попадает. Это сейчас повезло, что у Мако такой хороший ободок в виде кольца, а вот с другими менее удобными мишенями что делать. Ладно, он ещё потренируется. И однажды сможет сказать, что сенбоном он овладел в совершенстве.

***

— Говорят, война до нашей страны добирается, — они сидят втроем в кафе Данго в один из кажущихся обычных дней, с ностальгией вспоминая года, когда они все были генинами, и Эбису, уже не выглядящий слишком задающимся, подает голос. — Так вот почему 35 из 40 человек сдали в этот раз экзамен, — задумчиво тянет Генма, вытягивая изо рта палочку из-под клёцок. — Все говорили, что этот экзамен в лучшем случае одна треть сдаёт, а тут прям почти все прошли. — Но не отправят же нас на войну, — говорит Гай, глядя на Генму. — Война уже больше трёх лет идёт, у Стран истощаются военные ресурсы, вот тогда мобилизовать могут и нас, а не только джонинов, — даже выглядя крайне подавленным, Эбису умудряется оставаться ходячей энциклопедией и даже говорить терминами из неё. Генма с Гаем смотрят на него, и Эбису отворачивает голову. — От родителей вестей никаких больше двух недель, — глухо говорит он, и Генма поджимает губы, переводя взгляд на Гая. Тот в ответ кивает, а потом перетягивается через стол и ободряюще сжимает плечо товарища. — Всё будет отлично, Эбису! Ну, же, не кисни! Уверен, что у связистов просто проблемы и скоро твои родители свяжутся с тобой! — он с силой сжимает плечо друга, и Генма, кажется, даже слышит хруст акромиального конца ключицы Эбису. Тот поворачивается и слабо улыбается, кивая. Генма вздыхает тихо, испытывая неприятное скребущее чувство в груди.       В день, когда генины сдавали экзамен на чуунина, Хатаке Какаши повысили до звания джонина. Генме через полмесяца 15 лет, и только полтора года он как чуунин, в то время как Какаши в свои 13 лет уже стал джонином. Они тогда с подачи Рин Нохара собирались, чтобы поздравить их маленького гения с таким блестящим достижением. Ну, вообще-то, Генма серьёзен, он не знает никого, кто в таком юном возрасте становился джонином. И он не знает, почему он до сих пор называет Какаши маленьким гением, если тот уже не такой уж и маленький, да и ростом они одинаковы почти. Но об этом Генма старается не думать. В общем, в тот день он подальше держался ото всех, в конце концов, он пришёл только для того, чтобы не прослыть бездушной завистливой сволочью, хотя в глазах некоторых одноклассников он так и выглядел, независимо уже от его действий. И тогда он-то и заметил букет цветов за спиной Обито Учиха, который выглядел разочарованно-смущенным, и Генма понял, что назревает любовный треугольник. В сформированной ещё генинами команде Минато-сенсея Обито Учиха был влюблен в Рин Нохара, а та была влюблена в Хатаке Какаши, иначе не носилась бы она так с подарком для него. Генма не сводил взгляда с Какаши, который выглядел как обычно — крайне незаинтересованным, хоть и пытался выдавить что-то вроде благодарности. Интересно, а у него какие чувства к своим сокомандникам? Вот Генма ценит Гая за его вечный оптимизм, и за то, что во времена миссий, которые они выполняли вместе, тот подбадривал всю команду или отряд. Словно внутри сидел какой-то маленький вечный двигатель и прибор для светоотражения, потому что Ширануи иногда считал, что Майто — самое настоящее маленькое солнце. И даже гибель его отца не сломила его, она даже будто подарила новый виток сил и дала какой-то вираж вверх. Поэтому Генма считал, что однажды Гай действительно станет отличным шиноби, потому что такого упорства и жизнелюбия он не видел ещё ни у кого. И даже Эбису, часто нервирующий Генму своими цитатами из книжек по основам техник шиноби и скабрезными плоскими, как обложка его книг, шутками, в итоге тоже был отличным товарищем. Когда не был книжным червем. А это было редко. Но было. Генма считал их команду отличной. А что думал Какаши о посредственном Обито Учиха и средней Рин Нохара? Обито, несмотря на элитное происхождение из лучшего боевого клана Учиха и то, что все остальные его соклановцы действительно подтверждали звание лучших шиноби, становясь отличниками учебы и миссий, даже к концу Академии тяжело тащился за остальными. Генма всегда относился к нему безразлично: есть и есть. Рин Нохара делала успехи в тестах на разные виды памяти и контроле чакры, как и Генма, но в остальном уступала большинству. Поэтому Ширануи и интересовало отношение Какаши к ним. Если в их команде всё было сбалансировано, Эбису был ходячей энциклопедией и имел блестящую фотографическую память, позволяющую ему хорошо запоминать один раз увиденную карту местности, а Гай, несмотря на отсутствие навыков ниндзюцу и гендзюцу, был лучшим в ближнем бою, к тому же, его скорость уделывала их с Эбису вместе взятых, а сам Генма в основном отвечал за стратегию и тактику, и иногда оказывал небольшую первую медицинскую помощь товарищам, то в команде Минато-сенсея Какаши был остроугольной вершиной развития, апогеем способностей шиноби. Если в их команде существовала плотная связь взаимопомощи, потому что все идеально прикрывали недостатки друг друга, то что команда Какаши могла ему предложить? Кроме навыков иръенина Рин. Увлекшись собственными мыслями, Генма пришёл в себя только когда Эбису пихнул его локтем, и Ширануи понял, что всё это время бессмысленно пялился на Какаши. Гай мотает головой, мол, давай, присоединяйся к друзьям. Генме тогда пришлось делать вид более-менее заинтересованный, чем был у дерева, под которым они все стояли. Интересно, а Рин нравится Какаши? Или это безответная симпатия? Ширануи смотрит на Какаши опять, но не замечает никаких признаков особого отношения последнего к девочке. Тот смотрит всё также флегматично, и вообще, он похож на себя обычного, того ребенка, у которого Генма когда-то попросил рыбу для своих бесчеловечных экспериментов, только широкого зеленого шарфа нет, да и обмундирование сменилось, пополнившись танто за спиной. Когда Какаши уставшим, словно он на себе нес всю Коноху, голосом принимает все пылкие и не очень поздравления, получает несколько букетов: полевых ромашек от Яманака Саюри, красных тюльпанов от Караи Соншику, девочки из клана сенсоров, и, — о Боже мой, Генма ужасается, лилий от Гая, он что, с ума сошел? — три набора усовершенствованных кунаев из магазина господина Очимо, который производил новые всякие виды оружия, и кучу упаковок конфет, Генма думает о том, что ему, вообще-то, матери помочь надо. И пора бы уже идти. И подарка он специального не готовил. Честно говоря, Генма вообще думал, что они с Какаши благополучно забудут о существовании друг друга после того неловкого монолога и кривых соболезнований Генмы на мосту у реки Ёшино после смерти отца Какаши. Поэтому он сливается с тенью уходящих закатных лучей солнца и пока все голосят вокруг Хатаке, уходит тихо. Он должен помочь матери в госпитале.

***

Несколько лавок уже закрываются, на улице прохладный ветер лезет под жилет чуунина, и Генма бросает взгляд на двух патрулирующих эту улицу чуунинов, которые прошагивают мимо него натянутыми струнами. Значит, слова Эбису правда. Война добирается и до их селения. До этого шиноби их какурезато воевали на границах других стран, успешно не вовлекая территории Страны Огня в бойню. Очевидно, совсем скоро и их страна превратится в кровавое поле боя. Генма вздрагивает. Его семья тоже пострадает. А его братья и отец не шиноби и вовсе. Они же даже себя защитить не могут. Генма видел, как напряженно работают медики их госпиталя. Мама оставалась в селении, но многие уже отправились в горячие точки, чтобы спасать своих соотечественников. Генма видел, как подтекала кровь из тела раненого, когда того несли на тряпичных носилках в операционную, видел разорванную ногу одного из джонинов с покрывшимся налетом гноя и фибрина, смотрел, как мама с другими иръенинами ампутировали ему эту ногу. Он видел и ослепших от разных техник и взрывных печатей шиноби, менял им повязки, перевязывал дырявые раны на тех местах, где должны были быть ребра или восходящая ободочная кишка. Иногда он сам разрезал швы на вновь нагноившихся ранах, которые становились зелено-белыми, а потом эти шиноби в итоге умирали, как объясняла мама, от сепсиса. Генму иногда мутило, поэтому мама сочувственно хмурила брови и отправляла его домой. «Ты и не обязан этим заниматься», говорила тогда она. Он считал свою маму и всех медиков самыми настоящими героями, работающих с такими ранами и остававшихся в холодной памяти и трезвом уме, когда слушали леденящие душу крики шиноби с продырявленной поперечной ободочной кишкой, которая свисала культей из их развороченного взрывным свитком живота, или когда засовывали руку в гнойную рану проткнутого перстневидного хряща трахеи вражеским кунаем, пытаясь убрать все налеты фибрина и спайки, формировавшихся за считанные часы. Потому что он видел людей в самой уродливой их форме: плачущих и ревущих от боли, сипящих из-за разорванных голосовых связок, кричащих не своим голосом перед страхом смерти, когда тех доставляли в госпиталь. Потому что он почувствовал запах смерти, смешанного с запахом лекарств и спирта. Тот пах застывшей кровью, источал смрадный зловонный запах от пролежней и гнойных ран, отдавал солеными слезами родственников пострадавших и погибших, залезал в легкие, распускаясь там ядовитым шафраном, и застревал в трахее, который нельзя было вымыть. Генма задумчиво останавливается, глядя на камни под своими сандалиями, а потом поднимает голову и замечает Какаши, который, кажется, выходил из магазина медицинских препаратов. Тот мешкает, а потом кивает Генме коротко и чуть дергается, словно хочет уйти, но не может. Ширануи решает подойти. В конце концов, встречаться со своими бывшими одноклассниками — не преступление. Даже если эти ребята — Какаши Хатаке, и выглядят они так, словно их напрягаешь ты собственным существованием. — Э, привет, — говорит он, засовывая руки в карманы. — Почему ты так странно носишь протектор? — отвечает ему Какаши, и Генма моргает. Чего? — А ты почему маску свою носишь? — решает ответить пассивной агрессией ему Ширануи. Какаши тоже моргает и вдруг трогает свой протектор. А потом пожимает плечами. — Ты что-то хотел? — спрашивает он, и Генма теряется. — Нет. Я даже не знаю, зачем подошёл, — честно отвечает он. И замечает в руке Какаши свиток, такой, какой обычно выдают шиноби с заданием. — Миссия? — вырывается у него против его воли. Какаши поводит плечом, и Генма замечает, как его рука дергается как-то слишком нервно. — Да, — ровным голосом говорит он, но Генма понимает, что что-то не так. Стоп. Так он не из магазина медпрепаратов вышел. Там за этим магазином Штаб назначения миссий для джонинов. Чуунинам и генинам обычно выдают свитки с заданиями в Штабе на центральной улице, возле резиденции Хокаге. Верно, ведь Какаши теперь джонин. — Я пойду, — говорит Какаши, не ведая, какой дикий мыслительный процесс проходил в голове Генмы. Генма вдруг вспоминает всех тех раненых джонинов, которых привозили в госпиталь. А им там всем по лет 20 минимум, а основной массе по 25-30 лет. Для шиноби чудо, если они доживают до тридцати, но Какаши-то всего 13 лет. Его вообще не должны были допускать до работы джонином в таком возрасте! Каким бы гением он не был, он же может погибнуть там. Генма опять холодеет. Оторванная нога, дырявый живот, через который можно изучать обе стороны медпалаты, сипящие хрипы и пузырящиеся вместе с кровью осколки хрящевых колец трахеи, когда пациент не может кричать от боли. И все эти раны получали и лучшие из джонинов. И Учиха Изао, джонин из лучшего боевого клана, и Нара Кидои, специальный джонин при Хокаге. И многие-многие другие. А Какаши-то всего тринадцать лет. И он вполне может там погибнуть! Он же ребенок ещё! Генма может представить себя на поле боя, потому что он всё равно старше, но Какаши нет. Даже если тот способнее него и уже джонин. — Какаши, стой, — несмотря на внутреннее возмущение, голос Генмы остается таким же сдержанным. Ширануи делает несколько шагов вперед, глядя на уходящую прямую спину Хатаке. Кожаные ремни, крестом лежащие на водолазке, удерживали чехол с остро наточенным танто, и Генма хватается за один из этих ремней. Какаши оборачивается, чуть вздрагивая. — Возьми, — Генма достает из внутреннего кармана жилета какой-то свёрток. — Он, конечно, может и не сработать, но хуже точно не станет. — Что это? — спрашивает Какаши, беря свиток с маленькой черной полоской на внешней стороне. — Э, — Генма поводит плечами. Ладно уж. Генма просто помочь хочет. — Внутри печать, если используешь её, она начнет лечить тебя, если будешь ранен. Наверное, очень тяжелые раны не излечит, но кровотечение остановит. Надо её только активировать. — И как это сделать? — спрашивает Какаши изменившимся голосом. — Используй печать Тигра. Какаши немного смотрит на свиток, а потом поднимает взгляд на Генму. — Впервые вижу такой тип лечения, — говорит он тихо, и Генме кажется, что даже ветер стих на улице. — Я… — открывает рот Ширануи и мешкает. — Я сам его изобрёл. Поэтому-то и говорю, что, может, он поможет. А может, и нет. — Спасибо, — через пару секунд отвечает Какаши также тихо. Генма перекатывает нервно сенбон во рту. — Ага, обращайся, — деланно бодрым голосом говорит Ширануи, и отводит взгляд. Какаши ещё пару мгновений стоит, молча глядя на него, и Генма знает, тот, наверное, хочет спросить, чего он тут самодельными печатями делится, и не с кем-нибудь, а с Какаши, с которым их особо ничего не связывает. Но Хатаке молчит, а потом кладет печать в разгрузку и кивает Генме. И уходит, оставляя Генму стоять посреди оживленной улицы с похолодевшими кончиками пальцев, словно на Коноху опустилась зима. Ширануи очень хочет, чтобы печать не понадобилась. Он так и не смог сказать Какаши, что первая пробная печать его была поставлена на Какаши ещё 5 лет назад, когда Генма, не контролируя эмоции, выплеснул часть чакры на плечо Какаши, и именно эта чакра из 88 тенкецу осталась на его коже. Ширануи уверен в этом, потому что тогда увидел те цепи на его запястье. Видимо, та либо со временем рассеялась, либо же впиталась в тело Какаши, и Генма со страхом думает о том, что сделал бы с ним Какаши, если бы нашел её на себе. *** К счастью, Какаши вернулся с миссии живым и невредимым, и Генма выдохнул облегченно. Ни его секрет не раскрылся, ни Какаши не пострадал. Вот и хорошо. Вот только война подступала всё ближе, и мобилизовать стали уже и чуунинов, и Генма знал, что следующим рейдом отправится на войну и он. Страшно ли ему было? Чертовски. Но ещё страшнее было за его младших, пока ещё детей, не достигших даже десятилетия. Готов ли он был умирать? Генма не знал. Их учили этому, им твердили «умереть ради защиты Воли Огня, ради будущего деревни — главный принцип любого шиноби Конохагакуре». И Генма принимал это за аксиому. Будущее этой деревни — его младшие братья, значит, Генма может умирать, хотя бы зная, за что. Когда он выбрасывает окровавленный бинт в мусорку, следом отправляя за ним свои одноразовые латексные перчатки, Генма чувствует давление в стороне затылка. Он слегка склоняется, не понимая, что за резко появившееся чувство спёртости воздуха в легких. Вдыхает глубоко, чуть не теряя сознание. И ему в лицо резко ударяет взрывной волной, а затем он чувствует запах пота и крови. Запах, который он больше не спутает ни с каким. Он открывает глаза, понимая, что, вообще-то, он больше не в госпитале Конохи. Он в каком-то поле. Генма встает с корточек, выпрямляется, шестым чувством испытывая страх на подсознательном уровне. Никто просто так не перемещается из одного места в другое. Может быть, он вздрагивает от этой мысли, на госпиталь напали, и он погиб, так ничего и не поняв? Да нет. Он чувствует и страх, и животный ужас, и пульсирующую кровь в висках. Генма оглядывается. Взрыв. Он быстро укладывается опять на землю. Неужели?… Генма встает на корточках, оглядывая местность. Если он здесь, значит, это техника пространственного перемещения. Он прислушивается. Тишина. Тишина. Взрывов больше нет, и он ожидает порядка двух минут, но больше ничего не происходит.

***

Какаши вдыхает глубоко, а затем ложится, прикрывая голову от отлетающих от взрывных снарядов камней и кусков земли. Миссия была уже выполнена, оставалось лишь пересечь это поле. Но кто же знал, что здесь враг приготовил взрывную площадь диаметром где-то в 2-3 метра. Не полностью прощупав почву, он рванул через поле, чуть не взорвавшись на первом же взрывном свитке, и теперь ждал появления врагов. Они должны услышать такое количество взрывов. Хатаке чувствует, как в рот заливается струйка крови, стекающая с рассеченного лба. Кажется, правую руку сильно ранило до локтя, но Какаши понимает, что пытаться остановиться — смерть. Враг появится через пару мгновений, если уже не появился. Он делает ещё одну попытку проползти до более безопасного места и укрываться в лесу, но кровь затекает в правый глаз и сильно мешает обзору в темноте. Он дышит сквозь испачканную грязью маску тяжело, стискивает зубы и ползёт дальше, думая, что сейчас он встанет и добежит до леса. Какаши останавливается, поправляет левой рукой чехол, вытаскивает кунай из разгрузки, нутром чувствуя безнадежность этой вещи и всей ситуации. Живым ему отсюда уже не выбраться. Но ему нужно окончить миссию. Этот свиток должен оказаться в руках Сандайме-сама. Чёрт! Какаши медленно поднимается на коленях, а потом оглядывается. Никого не видно, да и чужой чакры он не чувствует. Впрочем, сенсор из Хатаке плохой, он не будет ручаться за это. Какаши складывает печати и собирается призвать Паккуна, чтобы тот отнес свиток в Коноху, решив потратить последнюю чакру не на попытку спасти свою жизнь, а на то, чтобы выполнить долг перед своим селением. Тот появляется в тихом дыме, и Какаши шепчет просьбу тихо и сдавленно, чувствуя, как боль, сперва притупленная шоком, начинает расползаться по правой руке и на всю правую сторону тела. Паккун кивает, и выглядит очень хмурым. Какаши уверяет, что он доберется позже. Да и что может сделать Паккун? Судя по всему, у Какаши не только рука ранена. Разрядами тока пробегают странные ощущения по руке, переползают на правую ногу, которая начинает слабеть. Шух. Паккун быстро перебегает поле, и Какаши теряет его из виду, надеясь, что тот в целости доберется до Конохи. Он ложится обратно на спину, глядя в черное, усеянное мириадами звёзд, полотно неба, чувствует успокаивающие колыхания ветра в стеблях молодой зеленой травы, еще не выжженной взрывами и техниками Огня, холодная почва остужает горящую зудом и болью руку. Хатаке вздыхает и прикрывает глаза. Удивительно, но ему не страшно. Ему не страшно умирать. Он выполнил свой долг. Он сделал всё, что мог сделать для Конохи, и, может быть, он мог бы сделать и больше, но он не жалуется. Правая сторона тела начинает неметь, и Какаши слышит шум крови в висках, чувствует, как организм, понимая, что не справляется с ранениями, начинает судорожно централизовать всю кровь. Интересно, через сколько он умрёт? Возможно, он встретится с отцом и мамой. И, возможно, Какаши поймёт отца. То чувство, когда ты знаешь, что впереди только спокойствие и отсутствие боли, когда пустота, но не такая чудовищная и разрывающая на куски, а обычная. Просто пустота, потому что ни боли, ни страданий. Возможно, это и правильный был поступок отца. Возможно. Какаши вдыхает. Удивительно, но он перестает чувствовать боль. Он слегка улыбается, ощущая скрип песка на зубах, кровь начинает застывать неприятным липким клеем на щеках, но Какаши чувствует, как боль отступает. Это хорошо. Шух. Какаши резко открывает глаза, глядя замутнено на чьё-то сосредоточенное лицо над собой, и чувствует, как теряет опору под собой. Его берут под лопатками и коленями, и поднимают в воздух, а потом быстро перемещаются. Какаши с ужасом понимает, что это враг, решивший взять его в плен, и проклинает себя за глупость. Он должен был добить себя сам. Какаши поднимает одну руку и слышит глухое: — Не двигайся, — знакомый голос. Генма? Какаши хочет яснее вглядеться в лицо, но не получается в темноте и из-за комков земли и застывшей крови на ресницах и щеках. — Не надейся, что умрёшь тут, — Какаши цепляет мутным взглядом блеск чего-то над собой. Да, это Генма. — Ты что здесь делаешь? — Не разговаривай, — цедит Генма, а потом Какаши чувствует холодный воздух и понимает, что они в лесу. Генма опускает его у корня одного дерева, сажает спиной к стволу, снимая предварительно чехол. Он выпускает изо рта сенбон и разрезает ткань разорванного рукава, а потом цокает тихо. — Я же говорил, что сам не знаю, как работает печать. Похоже, печать призвала меня. Он концентрирует чакру, а Какаши прикрывает глаза. Чакра жужжит и касается горячим острием рваной раны на правой руке. — Она остановила кровь, отлично, — говорит Ширануи, но скорее для себя, потому что его трясёт мелко. Наверное, потому что он впервые спасает человека самостоятельно. Без надзора матери и остального персонала. Если Какаши умрёт, Генма чуть не роняет сенбон от проскользнувшей предательской мысли, это будет по вине Генмы. — Какаши, не теряй сознание, — он поднимает быстрый взгляд на Какаши, потом тот слышит бульканье воды в бутыле, и Генма быстро поливает рану ею. Какаши чувствует, как горячая чакра раздвигает ткани его тела, и ему хочется закричать в голос. Он начинает опять чувствовать боль. — Не кричи. Будто Какаши не понимает этого сам. Генма что-то делает, слышится звук разрыва ткани по шву, а потом сует ему в рот какую-то тряпку. — Я знаю, это больно, но у меня ничего нет для обезболивания, — голос Генмы становится откровенно ломающимся, и Какаши молчит. Он понимает, что Ширануи сейчас, наверное, упадёт в обморок, если он кричать будет. — Терпи, — говорит он, а потом опять склоняется в ране. — У тебя размозжение внутренних тканей, но это не страшно, это легче. Но рука до кости разорвана, мне нужно немного там поковыряться, ты будешь это очень четко чувствовать, — Генма склоняется над его раной, буквально почти ничего не видя в кромешной тьме грозно шумящего верхушками тополей леса, чей сон потревожили. Какаши стискивает ткань в зубах, мыча сквозь неё, когда он чувствует, как Генма что-то разрезает. Адская боль, прошивающая сотнями игл его тело до костей, и Какаши очень хочет вновь вернуться к тому состоянию, в котором он был до появления Ширануи. — Похоже, ты меня призвал. Ты использовал технику призыва какую-то, да? Они стандартные, скорее всего. И эта печать, которая была в правой руке, она среагировала на твою кровь и изменения чакры, поэтому автоматически начала тебя лечить, — Генма дрожащей левой рукой стискивает запястье Хатаке, а коленями удерживает подергивающиеся от нестерпимой боли ноги джонина. Он рассказывает это всё больше для себя, чем для Какаши, просто чтобы оставаться в своём уме. — И вместе с печатями призыва призвала хозяина метки. Да, наверное, так всё и было, — Генма кусает до побеления губу, а потом вновь чакровым скальпелем проходится по мышцам-сгибателям, и направляет чакру на сломанную лучевую кость. Осколочный перелом. Чёрт побери. Какаши до боли в зубах сжимает ткань и глубоко выдыхает. Он прикрывает слезящийся и залитый кровью правый глаз, стараясь смотреть на что-нибудь хотя бы левым и отвлечься от этой пронизывающей до самых маленьких нейронных рецепторов боли. Он смотрит на Генму, который направляет зеленую лечебную чакру внутрь сломанной руки, пытаясь сконцентрировать внимание хотя бы на его лице. Профиль Ширануи очень-очень серьезный, почти как каменный монумент, свет от жужжащей чакры выделяет в темноте сдвинутые к переносице брови, длинные пушистые ресницы, похожие на маленькие паутинки, точеный нос и плотно сжатые губы, которые себе что-то там шепчут. Какаши обращает внимание на то, что Генма без повязки сейчас, и его волосы собраны в хвост на затылке. Он обращает внимание на всё, кроме этого невыносимого тянущего чувства боли в организме, и он молит, чтобы Генма уже либо добил его, либо закончил издеваться над ним. Генма быстро-быстро моргает, а потом переводит взгляд на Какаши. — Жив? Какаши кивает, расслабляя челюсть. Генма вытягивает из его рта эту пережеванную и кое-где разорванную ткань. — Худшая часть закончилась, — он поворачивается уже прямо к Какаши, и соединяет ладони, направляя всё ту же чакру на правую сторону тела. Хатаке выдыхает, чувствуя, как неприятно тянет у него челюсти от перенапряжения. И правда, с той болью эти легкие покалывания не сравнятся. Теперь Какаши узнает эти разряды, такое было, когда он призвал Паккуна. Всё остальное время, пока Генма заканчивает все эти манипуляции с его телом, Какаши вслушивается в тишину. Никаких шумов. Вероятно, враги установили эти ловушки уже давно наугад, либо готовили для кого-то другого раньше, а тот обошел, раз никто не пришел ещё по их души после этого взрыва фейерверков. — Отдохнёшь, и отправимся в Коноху, — говорит Генма сухим от волнения голосом, когда заканчивает лечение. Смогут ли они добраться? Чёрт его знает. Хоть бы Какаши не умер тут. А там видно будет. — Паккун приведет подмогу, я думаю, — отвечает ему медленно Какаши, всё ещё чувствуя легкое головокружение. И затем ему в лицо дует ветер от какого-то движения, и Генма, оторвав от своей обмотки ещё один кусок ткани, обмакивает её в воде, а затем прикладывает к лицу Какаши, оттирая кровь и грязь с него. — Спасибо, — говорит он, когда Ширануи убирает всё, складывая грязный сенбон в разгрузку, и достает второй, кладя его опять на нижнюю губу. — Обязанность, — пожимает плечами Генма, а потом переводит взгляд куда-то в даль. Они сидят несколько минут в молчании. Генму слегка передергивает. — Пить хочешь? Еды с собой нет. Какаши кивает, благодарно принимая бутылку с водой, но Генма придерживает её для него, потому что слабость в теле Какаши не оставляет его, и он чуть не расплескивает всё на себя вялой левой, более-менее здоровой, рукой. — Если ты не откинешься до утра, значит, всё было не зря, — бормочет невнятно Генма, а потом опускает взгляд, ковыряясь в своей разгрузке. — Интересно, что бы ты делал, если бы я чудом сюда не прибыл? Какаши еле поводит левым плечом, а потом шипит от боли. Генма вскидывает на него резкий взгляд, и джонин почти нательно чувствует этот приказной запрет. — Умер. Генма молчит. Какаши тоже. Он, в принципе, и готов был к этому. — Думаю, тебе надо поспать, — Генма подбирается сбоку к Какаши, также опираясь о шершавую кору могучего тополя. — Ложись. Я посторожу. Какаши неловко укладывается на спину, чувствуя в таком положении меньше всего боли. Он поднимает взгляд, впериваясь им в шелестящие жутко листья крон деревьев. Сквозь слепые пятна их рук иногда видно блестящие глаза звезд на темно-синем полотне. — Может, я умер, и тебя назначили следить за мной? — Какаши не знает, зачем он порет такой бред. Генма, видимо, считает также. Он подозрительно смолкает, думая, не горячка ли у Какаши на фоне уже развившегося сепсиса, а Генма пропустил? И кладет одну руку на лоб Хатаке, а тот вздрагивает. Нет, лоб обычный. — Тогда ты сильно накосячил в этой жизни, — отвечает ему с нервным смешком Генма, а Какаши слегка улыбается сквозь свою маску. — Ты живой. Правда, — добавляет он уже спокойно. — Ладно, — ровным тоном роняет он. — Ты спас меня, — говорит он и закрывает глаза. Кончики пальцев ладони Генмы, всё ещё лежащие на лбу Какаши, слегка вздрагивают. За горизонтом алеет рассвет.