Стань мне ближе горящих звёзд

*** Гулкий стук забивающих гвозди в крышу нового дома молотков раздался первым на улицах просыпающейся Конохи. На улице стояла середина мая, и Какаши чихнул, вновь учуяв тот плывший по улицам запах цветущей сакуры. Он задирает голову, глядя на выбитые на скале лица Хокаге. Вздыхает и вновь утыкается взглядом в книгу с кислотно-оранжевой обложкой. Шесть команд. Восемнадцать выпускников Академии, теперь вынужденные вернуться обратно. Восемнадцать детей понадобилось, чтобы убедить Третьего в нежелании Какаши становиться наставником. Гай применял самые подлые способы, только бы заставить Какаши всё же смягчить условия приема команды, но джоунин с не очень гордым к званию суффиксом «наставник» оставался непреклонен. Командная работа, командная работа, командная работа, — это он повторял как мантру и вновь ставил минусы в графах с результатами прошедших испытаний тем ученикам. Асума вместе с Куренай, которая наставницей не являлась на тот момент, пытался по просьбе Третьего подойти к Какаши с более мягкими, но всё ещё навязчивыми предложениями, и он и здесь оставался непреклонен, хотя, конечно, виновато сердце всё же ёкало. Он видел вернувшихся в стены Академии заваливших испытания учеников, и в какие-то моменты начинал сомневаться в своих решениях после длительных увещеваний Третьего, Гая, Асумы и даже Эбису, ставшего личным наставником для Конохамару, внука Сандайме-сама. Весь Штаб делал ставки на то, какая же команда сумеет пройти отбор Хатаке. Хоть и считал, что делает это незаметно. Но Какаши боялся. И это было очевидно. Боялся повторять собственные ошибки прошлого, боялся, что однажды и его команда превратится в кровавое воспоминание, о котором не сможет забыть. Ведь будь они с Рин и Обито настоящей, полноценной командой, возможно, этого всего бы и не случилось. Возможно, Какаши бы не тащил в самом себе клокочущее беспрестанно чувство вины перед Обито, Рин, Минато-сенсеем. Не был бы скованным по рукам и ногам обещаниями, — пустыми, как ночные улицы Конохи, — разданными налево и направо всем сокомандникам. И вся жизнь его, будь они полноценной командой, в итоге не стала бы одним тяжким грузом. Его обвиняют в жесткости и несправедливости, когда Какаши искренне желает только лучшего всем этим эгоистичным детям. Его обвиняют в строгости и придирках, когда он пытается, — насколько может, — помочь остальным не наступить на его же грабли. Какаши уже собирался принять последнюю команду, — он бы, и может, принял, — если бы не внутренний голос, почему-то резко заговоривший с привычной ленцой в интонации «тебе же виднее, Хатаке» и молчаливое, абсолютно ничего не говорящее — ни о несогласии, ни об осуждении, — пожимание чужих плеч в джоунинском жилете напротив. Генма всегда выглядел настолько безразличным, когда до него доходили рассказы о том, как очередная команда не прошла отбор у Какаши. И ни днём, ни вечером, ни ночью, он не говорил ничего. Со стороны он выглядел незаинтересованным, но, Какаши уже хорошо изучил его, так что он знал — Генма просто обладает прекраснейшим навыком «не лезу в чужие дела», которое Какаши любил отдельно. Мимо проносится стайка генинов, и Какаши вдруг вспоминает. — И ты даже ничего не скажешь? — интересуется джоунин в один из тех вечеров, когда Генма пытается с горем пополам приготовить что-то сам, и в итоге они просто отмывают подгоревшую посуду. В тот день он не принял четвертую команду, и это уже был рекорд отказов в деревне. — Ну, я, правда, не понимаю, почему у меня ничего не выходит… — отвечает невнятно Ширануи, закидывая безнадежно сгоревшую сковороду в раковину. — Я не об этом, — безмятежно отзывается Какаши, всё же напряженно сжимая книгу в руках. — А, — тушуется Генма, разворачиваясь к Какаши и глядя на того нахмуренно. Проходит несколько секунд, пока шестеренки со скрежетом крутятся в голове Ширануи. — Если ты про свои команды, то…эм, тебе честно или как? Какаши напряженно поводит плечами и кивает. — Я…как бы… вообще ничего по этому поводу не думал, — выдаёт глуповато Генма. И Какаши опять кивает. — Потому что я считаю, что тебе виднее, — пожимает Генма плечами в очередной раз, отталкиваясь от стола. — И, вообще-то, ты уже говорил, что тебе не хочется брать команду, так что — хоть четыре, хоть сорок четыре, отказа, — я не буду ничего говорить. У меня нет в этом понимания, да и проблемы не вижу. Да, Хатаке вспомнил, почему он всё ещё ищет ту идеальную команду. — Что это за книга? — Какаши поводит плечом, надеясь, что такой мини-ответ удовлетворит нависшего над ним Гая, но, конечно, на что он вообще рассчитывал? — О, кажется, я видел её на прилавке недавно, — Гай заглядывает в книгу через плечо мерно шагающего Какаши. Хатаке знает, что тот преследует его с целью вновь понудить над ухом и позадавать вопросов в стиле «ну почему отказ, мой вечный соперник?», поэтому мерно шагает, игнорируя чужое дыхание над ухом. — Странный сюжет, — заявляет Гай, не получая никакой внятной реакции на своё заключение. — Особенно для тебя. Как вспомню, как ты читал всякие мрачные книги про бытиё и смысл жизни, а тут. Что значит «провести до дома»? — бормочет Гай, и Какаши вздыхает. — Ты чего-то хотел? Если про испытания, то я мёртв для таких разговоров, — говорит он, замечая резкий взмах руки друга. Гай сникает. Какаши вновь погружается в чтение книги. *** Джирайя-сама торжественно вручил эту книжку в кислотно-оранжевой обложке Какаши в свой последний визит в Коноху. Джоунин даже не смог бы отказаться от столь щедрого со стороны легендарного шиноби подарка, поэтому с благодарностью принял. Разумеется, он полагал, что дело в их маленьком деле, которое состоялось после того, как Джирайя-сама посетил резиденцию Третьего, а потом встретил примостившегося на одном из деревьев в Аллее жизни Хатаке. Следом шла странная просьба, в которой Какаши не стал отказывать. Ему нужно было — эм, — применить Хенге и попросить о помощи двух девушек, купающихся в Аканэ, и он эту просьбу выполнил, не особо понимая смысла. Впрочем, все вопросы отпали, когда тем же вечером Джирайя-сама вручил ему книгу со словами «прекрасно отвлекает, да и ты вдруг чего поймёшь». О, Какаши многое понял. И книга действительно отвлекала. Он не знал, что двигало им: действительно ли сомнительно интересный сюжет или же то, как этот сюжет отвлекал его от всего, что происходило за пределами яркого переплета. Джоунин успешно игнорировал неудачливых учеников, вчитываясь в незатейливые диалоги главных героев, прекрасно зная, как раздражает детей в таком возрасте демонстративное игнорирование их бесценных персон, потому что он был таким же. Показательно уходил с головой в чтение, когда с ним пытались заговорить Гай или Асума, что позволяло в итоге не очень вежливо намекнуть товарищам, что настроения говорить у него нет. Самозабвенно перелистывал страницы, когда сидел у ночного костра в походах до Страны Волн или Долин, чтобы не разговаривать с данной ему под командование группой восхищенных и трепещущих чунинов. Книга, несмотря на примитивность повествования и чьё содержание в основном было сконцентрировано на недвусмысленных намеках, поселяла удивительную пустоту в голове, чему Какаши был, в большей степени, рад. Не было никакого долга, зова совести, постоянного напряжения в голове, тяжелой концентрации собственных мыслей, лишь бы не поддаться вновь мрачным потокам преследующего прошлого. Абсолютная легкость поведения персонажей и незатейливые фразочки, в которых сквозили скабрезность с пошлостью, что уж точно было лучше, чем маячащие черные тени вины и сомнений, спасали Какаши от собственного сознания. Он знал, что будет сложно объяснить кому-либо его странное пристрастие к этому чтиву, потому что сам с трудом понимал, зачем ему эта книга нужна. *** — Серьёзно, Хатаке? — Генма заглядывает ему за плечо точно так же, как и Гай, а потом насмешливо вскидывает брови и перекатывает сенбон. — Что за третьесортные бульварные романчики? — Это называется сюжет, — поправляет его бесцветным голосом Какаши, отодвигая плечом вставшего за ним Ширануи. — Тебе бы тоже не помешало что-нибудь почитать. — Я не умею читать, — пожимает плечами Генма, а потом оглядывается, услышав голос Райдо за собой. Тот кричит про новое назначение, зазывая друга в Штаб. — Отложи своё остроумие до лучших времен, — безмятежно говорит Какаши, водя внимательным взглядом по аккуратным строчкам. — Ладно, «прелестное создание», — патетично говорит Генма, выцепив взглядом последнюю фразу на странице, и удаляется. Какаши закатывает глаза. И опять чихает.

***

— Слышали, что Какаши-сан принял команду? — Охренеть, я уж думал, такого никогда не произойдет! — Вот я же ставил на Учиха, он точно бы взял его в ученики! — Это да, но там же…этот… Узумаки, кому бы захотелось взяться за его обучение, — добавляют тише. — Давай, Иши, ты мне должен 500 рё! Ха, вот уж не думал, что хоть одна ставка оправдает себя. Весь Штаб бурлил последней новостью о том, что Хатаке Какаши — самый принципиальный и жестокий в чужих глазах экзаменатор, принял команду генинов в этом году, первую и, судя по всему, единственную. Многие знали, что в команде был последний из Учиха вместе с джинчуурики проклятого Кьюби, а когда узнали, что эта команда попала в список Хатаке-экзаменатора, интерес к исходу этого испытания возрос до небес. И, признаться, Генму самого удивил исход. Он видел Учиха Саске мельком, когда хотел потренироваться на своем — скажем, условно, — полигоне, и обнаружил бродящего по нему мрачного, резко напомнившего Генме одного такого же вечно недовольного одноклассника, сосредоточенного мальчишку. Тот его не заметил, вновь берясь за тренировки, и Ширануи, чуть понаблюдав, ушёл. И, уходя, хмыкнул сам себе под нос, потому что вновь ощутил дуновение легкой схожести последнего из легендарных Учиха со своим одноклассником. Он знал и Узумаки Наруто, сына Четвертого, о чём осведомлены были немногие, как оказалось, а куноичи, попавшую в команду с этими двумя, он не видел ни разу. Впрочем, он был уверен, что Какаши не возьмёт эту команду. Он не знал, почему, но стойкое ощущение, что Хатаке не захочет увидеть перед собой свою же команду, его не покидало. До этой минуты. И сейчас он пялился в окно на проплывающие облака со странным ощущением непонимания. Ему уже было двадцать семь, прошло, без малого, порядка пяти лет с моментов самых значимых событий, и мало что в этой жизни его могло удивить. Вообще, обычно в такие моменты Аоба вставлял свои ненужные пять копеек про «тебя с момента рождения и так ничего не удивляло», но, к счастью, Ямаширо сейчас был на миссии, поэтому Генма мог рефлексировать наедине с собой, размышляя о странных делах.       И вечером он смотрит на Хатаке с легким налетом подозрения. Тот снимает жилет, отправляет перчатки на стол, с невозмутимым видом выкладывает разгрузку, отбраковывая безнадежно затупившиеся кунаи, вытаскивает на свет намозолившую Генме глаза книгу в ярком переплете, и только после этого поднимает на того взгляд. И он кажется теперь немного иным. Из чужих глаз исчезает то напряженное сомнение, теперь в разноцветных радужках — безмятежное спокойствие и смирение. Словно, наконец, Какаши снял с себя груз обременяющей ответственности, хотя, фактически, он, наоборот, только взвалил на себя её. Обучение генинов всегда выходит дорого в вытрясенную душу и измотанную нервную систему, Ширануи знает это по рассказам своих коллег и семпаев, только сумасшедшие энтузиасты вроде Гая радуются ученикам. — Теперь ты сенсей, — выходит почему-то с напряженным смешком, и Генма кривится, а потом чуть отодвигается на мягкой поверхности покрывала, позволяя Какаши сесть рядом. И тот укладывает свою голову на чужие колени, пока Генма обводит кружочком новые назначения. После получения квалификации «иръёнин» у него добавилось дел и обязанностей, теперь он ещё грустно висел в списке работников военного госпиталя, поэтому он часто брал выписки пациентов домой. — Ага, — тихо отзывается джоунин, закрывая глаза. — Уже принимаешь соболезнования? — даже не язвительно, потому что бросается просто как защитный механизм, по привычке. Какаши хмыкает и сопит носом, разворачиваясь и укладываясь на спину, разглядывая снизу чужое лицо. — Они похожи на нас, — говорит он просто, складывая руки на животе. — У меня появился шанс сделать всё иначе. Минато-сенсей был слишком мягок к нам, хотя у нас и шансов-то не было стать хорошей командой, — Какаши чуть молчит, и Генма обводит ещё одно назначение. — У нас с ними появилась возможность сделать всё иначе. Генма многозначительно косится на него, но Какаши не открывает глаз, и Ширануи смотрит на подрагивающие ресницы. В чужом голосе появилось уже давно забытое чувство грусти, и Генма вдруг вспоминает разом так много. Вспоминает, как Какаши говорил, что Наруто — сын Четвертого, а Саске — один из Учиха, и его чувство вины и долга, всё ещё водящее за руку его к чужим мемориалам, выводит его из равновесия, поэтому он не знает, как быть лучше: постараться взять ответственность за них или, наоборот, позволить им избавиться от контроля человека, которым так долго движет чувство вины перед их погибшими предками. Вспоминает, что, на самом деле, Какаши никогда не принимает решения сходу, так что он крепко подумал перед тем, как взять эту команду. Вспоминает, что вот таким вечерам уже больше четырех лет, и вдруг ему становится совестно за то, что он удивился результатам экзамена, будто бы Хатаке когда-нибудь поступил иначе. Вспоминает, что сам решил смириться с тем, что сам Какаши — набор навязанных со стороны и мертвыми обещаний и чувств, и научить его избавляться от них — проще его задушить, поэтому он закрывал глаза и молчаливо соглашался. И вспоминает, что Какаши никогда не закрывает глаза при других, если только не спит, потому что ему некомфортно. За столько лет он привык к этому, так же, как и к тому, что Какаши не снимает при других перчатки, не разрешает гладить Акино, и не открывает шаринган без надобности. Всё это он делает наедине с собой, либо же сейчас. Ширануи улыбается сам себе, ставя подпись в конце выписки. — Завтра миссия, — говорит Какаши, словно чувствуя улыбку Генмы, и открывает глаза. — В Стране Демонов. Генма сводит брови к переносице и опускает голову, глядя в разноцветные глаза. А потом фыркает. — Давно о ней не слышал, — с мрачным весельем отвечает он. — Передавай привет храму. — Интересно, какой теперь у них уклад, — задумчиво выдает джоунин, а потом потирает нос, всё ещё чувствуя стоящий в ноздрях сладкий запах слив и сакуры. Генме он напоминает щенка, но об этом он предпочитает промолчать. И выключая свет в комнате, чувствуя чужую руку в своих волосах, под которую Генма с удовольствием подается, позволяя Какаши пропускать пряди сквозь пальцы, он вдруг вспоминает заснеженные горы Акума-сай и яркие огни пестрящего фестиваля. Спят они в эту ночь мало, но Генме всё равно успевает присниться закованный в кандалы пленник и наглухо застегнутый воротник с тремя золотыми пуговицами. Наверное, это была единственная миссия, столь чётко отпечатавшаяся в его сознании. *** — Ширануи, — начинает Аоба с утра, завидев Генму издалека и размахивая своими руками. — Правда, что Какаши-сан принял команду? Ты-то знать должен! Генма щурится, оттягивает ворот водолазки, потому что в мае уже с утра душно и жарко, игнорирует хитрый взгляд Райдо, который успевает заметить три ярких лиловых пятна на чужой шее, и открывает рот для очередного язвительного ответа. — Ты внезапно оглох и не слышал вчерашних воплей выигравших в своих ставках в Штабе? — осведомляется он в своей манере, перекатывая сенбон во рту. Где-то рядом Асума и Иши закуривают третью сигарету за утро, и приторный запах сакуры смешивается с терпким табачным дымом, от чего у Генмы портится настроение ещё больше. Он не выспался, проснулся один, ему жарко, у него болит ключица, а ещё вокруг запахи мерзкие. — Да. Учиха, Узумаки и Харуно, — чеканит он как для слабоумных и пожимает плечами. — Ну, нихрена себе, — присвистывает Аоба и поправляет очки. Хаяте сзади маячит неясной тенью, прижимая к себе какой-то отчёт, а потом прокашливается, привлекая к себе внимание. — Удачи им, — говорит он, и Генма с ним соглашается. Все наверняка думают, что этой команде повезло, но Ширануи не сомневается, что рано или поздно из Хатаке и перед ними вылезет тот Какаши из юности, который перфекционист до мозга костей и заносчивый мелкий гений, и вот тогда им не повезло. Потому что такой вылезает и перед Генмой, от чего хочется пустить сенбон Какаши в ход сонной или просто-напросто задушить одной из темных ночей пуховой подушкой. О том, что это не самая героическая смерть для столь видной фигуры, значащейся в списках Бинго, он старается не думать. — Интересно, говорят, Учиха в себе собрал все качества клана, лучший выпускник, все дела, — Райдо почесывает бровь и смотрит в сторону палящего солнца. — Я бы хотел посмотреть на него в действии. — Он похож на юного Какаши, — говорит Асума, услышав, о чём они говорят. — Такой же невыносимый? — вздёргивает бровь Аоба, и у Генмы вздрагивают уголки губ от смеха. — Такой же талантливый, наверное, — неуверенно говорит Сора, а потом смотрит на Генму. И он видит в её взгляде что-то такое вопросительное, от чего он всё же смеется, насмешливо приподнимая бровь. — О, брось, не смотри на меня так, — со смешком выдает он, засовывая руки в карманы. Сора вспыхивает. — Ну, мало ли. — Мало ли что? — Генма выдает пренебрежительное фырканье. — Все прекрасно знают, что Хатаке был худшим в социализации и отношении к людям в свои лучшие мрачные годы, давай не будем никого обманывать, — он разворачивается, глядя на часы на столбе. — Нам пора на работу. Сора всё ещё смущенно-возмущенно смотрит на него, и Генма закатывает глаза. Ну, серьезно, она думает, что теперь из-за того, что они с Какаши вместе, он будет драматично хвататься за сердце и припадочно доказывать, что Хатаке был ангелом всю свою сознательную жизнь? Как бы не так. Генма ещё в своем уме, а люди в своём уме и трезвой памяти никогда не скажут, что Какаши был прекрасным ребенком. Отличным шиноби, гениальным ниндзя, да, но точно не прекрасным ребенком. В Штабе всё ещё не утихают новости о принятой команде, и Ширануи думает, что Штаб живёт слишком скучно в последнее время, раз уж одну новость им не надоедает обсасывать со всех сторон уже больше суток.

***

Вечером он решает приготовить себе простейший рамен, с опаской отводя руку со спичкой назад, потом, правда, осознавая, что таким образом не зажжет плиту никогда. Когда он доходит до стадии, где мысль о том, чтобы использовать Катон, ему кажется уже не такой смехотворной, в его дверь стучатся. — Аники, — на пороге Тецуо с яркой улыбкой и гостинцами от матери. Генма думает, что Тецуо зажжет плиту. И пропускает того. — Тихо, не наследи, — на улице майский проливной дождь, и духота немного отступает. — Есть будешь? — Я уже поел, — говорит Тецуо, кладя свои сандалии на порог и заходя в однокомнатную квартиру, в которую переехал Генма после того, как общежитие джоунинов отправили на ремонт или что-то такое. — Данэ спрашивает про тебя, ждёт тебя в гости. — Я был у вас позавчера, — Ширануи подводит брата к плите. — Поставь, будь добр, эту кастрюлю на плиту. Мне нужно помыть руки, — для убедительности он кивает головой пару раз и торжественно удаляется. — Это было неделю назад, ани, — недоуменно говорит младший, зажигая спичку и поднося её к конфорке. — У тебя же еда вон стоит на столе, зачем рамён? Генма оглядывается. Удивительно, как он сразу не заметил такояки и удон. — Ладно, — медленно проговаривает он и взмахивает рукой. — Поставь еду греться. Тецуо вздыхает и тушит огонь на плите. Они разговаривают о близящемся дне рождения Данэ, первой дочери Тецуо, потом тот рассказывает про перевод в отдел патрулирования. Тецуо бросает свою одежду мимо дивана, и старший закатывает глаза. — Не разводи тут грязь, будь так добр, иначе Какаши спустит с меня три шкуры, — он морщит нос и заставляет Тецуо сходить и поднять свою одежду с пола. — Может, тебе надо просто найти менее занудного парня? — с кряхтением Тецуо возвращается за стол. Генма нанизывает на палочки лапшу. — Нет, меня этот устраивает, — говорит он и съедает всю порцию. Хоши переехал с родителями в соседний Такуне, небольшой городок торгового значения, поэтому Генма редко их видел. Но мама посылала письма и гостинцы двум старшим сыновьям, и в последний раз сказала, что они приедут в Коноху, чтобы познакомить братьев с невестой младшего сына. Генма с огромным облегчением подумал о том, что его отец, наконец, может успокоиться. Дождь заканчивается с наступлением ночи, от чего Коноху окутала долгожданная прохлада. А ведь ещё всё лето впереди. *** Ближе к трём ночи патрули доносят о ряде выполненных миссиях в других городах и странах, и о том, что двое шиноби на границе погибли при стычке с неизвестными нукенинами. Райдо отправляется вместе с группой расследования, а Генма с Иваши остаются рядом с Третьим. Нанами, жена Райдо, погибла на границе с Ветром почти год назад, и так не получилось выяснить, что за набеги совершали отступники и были ли они отступниками вообще. В этот раз Коноха не спешила объявить оранжевый уровень тревоги, очевидно, не желая обострения конфликта с Ветром и наводить панику без особого повода. Впрочем, большинство штатских уже понимали, что граница с Ветром становится всё опаснее, и неизвестно, что служило причиной — политическая подоплека или экономический кризис, который переживала Казе но Куни. К тому же, через 7 месяцев должен был состояться ежегодный экзамен на чунина, на который в этом году собирались пригласить другие страны, и это тоже являлось одним из факторов молчания верхушки — пограничное вооружение может распугать даймё. Вывод напрашивался один: всем нужно было просто наблюдать за границей и надеяться, что больше потерь они не понесут. *** Какаши возвращается под утро, когда над Конохой разлилось лиловое пятно всплывающего солнца, и он присаживается на подоконник распахнутого окна, тут же снимая с себя жилет, пропахший кровью. Прошмыгивает бесшумно в душ, а потом также бесшумно заползает под одеяло, прижимаясь к спящему Генме. Удивительно, думает Какаши, вроде шиноби, а спит не то, чтобы прям чутко. Он засыпает быстро, ощущая, привычный густой запах чая, сейчас смешавшийся со свежим запахом долгого дождя и прохлады. И просыпается через пару часов, почему-то чувствуя странную бодрость духа. — На границе двоих убили, — говорит Генма ему в затылок, и Какаши поворачивается в кровати, сталкиваясь носом с его. — И тебе доброе утро, — отвечает ему заспанно джоунин. — Слышал. Думал, что я тоже где-то там полёг? — Нет, — отвечает лаконично Генма, поднимая ладонь и пропуская чужие ещё не полностью высохшие пряди волос через пальцы. — Иначе не спал бы. — Ну, да, спал ты тут, как младенец, — с легкой насмешкой говорит Какаши, а потом залезает с головой под одеяло. — Я дальше спать. — На мемориал не пойдёшь? — со вздохом спрашивает Генма, вылезая из кровати. — В двенадцать, если что. — Буду, — отвечают ему приглушенно из-под одеяла. Генма сонно щурится и смотрит на болтающиеся от ветра светлые занавески. Солнце уже жарит. *** Слепящее солнце заставляет недовольно хмурить лицо. Его лучи иронично светят в лица скорбящих, словно насмехаясь. Насмехаясь над тем, как Коноха в очередной раз проглатывает оскорбление, игнорирует смерти своих шиноби, предпочитает удерживать хлипкий мирный договор, опять выстраивает его на чужих костях. Да, мир важен, но с таким миром и война не нужна — их итак методично уничтожат. Одного за другим, пока не останутся единицы сильнейших, а без рядов статистов и они не выстоят. Генма кладёт белую хризантему на надгробие чунинов Йоко Аджасаки и Рингами Саи, смотрит на годы жизни и отходит. Лично он этих шиноби не знал, но все они были коллегами. Все они были в одной лодке, которая, почему-то, Генме кажется, сейчас сильно пошатывается. Он моргает, склоняет голову и отходит. Члены семей погибших облачены в черное, стоят, пошатываясь, сдерживая слёзы и стискивая губы, пока озорные лучи солнца скользят по каменным плитам, ядовито заливая ярким, желтым, светом нынешние места жительств всех почивших. Эти два имени отправляются на Камень Памяти, Третий-сама говорит что-то о храбрости погибших, о долге перед Конохой, об обязательствах перед родными, о бесценной жизни потомков и незабвенных деяниях предков. Для большинства эти слова и церемонии погребения не больше, чем тяжкая рутина. Генма уходит вместе с Иваши и Райдо, получая сегодня смену с Анбу Третьего. Какаши стоит неподалеку с Гаем и Асумой, очевидно, обсуждая команды генинов, ведь теперь это объединяло их тройку. Все молчаливо покидают Камень, и расходятся, отправляясь по своим делам: кто в отгул, кто на смену, кто на миссии. Гоеи Шотай расходятся по своим отделам, Генма заходит в первый отдел патрулирования, пролистывает отчёты сегодняшних ночников, подписывает, а в голове назойливо душным маревом крутится какая-то мысль. Он не может схватить её за хвост, выцепить и понять, и особо не старается. Не так уж и важно, если не получается.

***

А вечером он встречает команду генинов Какаши. Наруто выглядит как неудавшаяся яичница, и Генме даже не смешно, потому что он похож на обесцвеченную версию Обито Учиха, как же он сразу не заметил, ещё тогда, на полигоне. Глядя на Сакуру, цвет волос которой определенно точно подходил её имени, он вспоминает о Маэру и Рин, и эта мысль заставляет его вздрогнуть. А когда Генма встречается взглядом со звездой новостей в последние дни работы Штаба, Саске, он думает, что эта команда словно создана была по прототипу команды Четвертого-сама. У Учиха ледяной и презрительный взгляд, настолько, что Генме кажется, что в нём прожгли дыру. Удивительно, как он не похож и одновременно похож на Какаши. — О! Вы! — Наруто нелепо взмахивает рукой и подбегает к Генме. Тот вздрагивает. Если он сейчас… — Кажется, я вас уже видел. Вы со стариком Третьим ходите! О, ну, да. — Типа того, — отзывается Генма, глядя на боевую расцветку одежды Наруто. Тот выглядит настолько воодушевленным, что у Ширануи что-то ёкает. Он поднимает взгляд на остальных ребят, и замечает восхищенный взгляд Сакуры на уже уходящего Саске. Ему нехорошо. Он вспоминает влюбленную Рин и безразличного Какаши, помнит, как вчера, тот тупой день с подарками для получившего повышение Хатаке, помнит, как стоял, как последний идиот, а потом слинял в конце. Если ещё и Наруто влюблен в эту девочку… — Это Сакура-чан, моя сокомандница! — Наруто поправляет свой хитай, и у спецджоунина опять что-то внутри дергается. — Я стал ниндзя! — Э-э, я вижу, — говорит Генма, слабо улыбаясь. — Позд…поздравляю, — он поднимает взгляд на смущенную куноичи. Та благодарно кланяется, мило улыбаясь. — Мы пойдем! Сакура-чан, я провожу тебя! — Наруто вскидывает руку, прощаясь зачем-то с малознакомым человеком, и бежит за развернувшейся Сакурой. Душное марево сжатого комка в горле опять берется из ниоткуда. Эта команда — словно перевернутая проекция команды Минато-сама. Генма надеется, что трагедия дважды не повторяется.

***

— Видел сегодня твою команду, с ума сойти можно, — Генма заговаривает первым после ужина. То странное чувство всё не отпускает его, и он целует Какаши с оттягом, с непонятно откуда взявшимся ощущением отчаяния. У него опять в горле застревает какой-то комок, и эта мысль вновь просачивается наружу. Генма кусает чужие губы, ловит вздохи и стоны, лезет руками под домашнюю футболку, другой вцепляется в короткие волосы на затылке. Мягкий диван встречает их без особого сопротивления, и Ширануи даже на какой-то момент слепнет от собственных чувств и эмоций. Горький привкус вертящихся мыслей, наконец, ослабевает. На губах остается вкус знакомой родинки, вкус ореховых конфет с чужого рта, запах кожи и шрамов. — Пообещай мне кое-что, — шепчет он, наконец, проясняя сознание. Гулкий шепот льётся в чужое ухо, когда Генма отчаянно вгрызается в бледные очертания ключицы, желая отомстить за оставленные вчера болезненные укусы на его собственной. Какаши не любит давать обещания. Генма это помнит. Они уже об этом говорили. И не отвечает. Тяжелое дыхание рассыпается по комнате, и Генма слышит этот оглушительный стук падающих капель выдохов. Он кусает чужие плечи, сжимает чужие бедра, тычется носом в чужую пульсирующую сонную артерию на чужой шее, и всё это чужое впервые за столь долгое время становится родным, своим. Они всегда разделяли «мы» и «я и ты», точнее, это всегда делал Генма, чаще всего мысленно. Но сейчас он вдруг действительно понял, что он хотел всегда сказать. И это сейчас разрушило окончательно хрупкий и незаметный барьер. Ширануи правильных слов говорил в своей жизни мало, о чём порой жалел, но сейчас его сознание почему-то даёт единственный шанс сказать всё верно. — Давай, — повторяет он хрипло, заваливая Какаши на холодные простыни и нависает над ним. — Обещай, — говорит Генма. Тот смотрит на него тяжелым взглядом, Генма видит поблескивающие радужки и улыбается. — О…обещаю, — тяжко выдыхает Какаши. — Спасибо, — искренне говорит Ширануи, продолжая своё дело. Воздух сгущается, и душное марево мыслей отпускает. Теперь густота снаружи, а внутри — чисто, стерильно, красиво, как в операционной. Они давятся общими выдохами, Генма сжимает чужие бедра почти до синяков, плавные изгибы мельтешат смазанными скрипами, знакомые шрамы легко накрываются горячими ладонями. — Когда я не очень благородно умру на какой-нибудь миссии или ещё где, ты не дашь им выбить моё имя на Камне, — выдает Генма, когда Какаши излюбленным жестом пропускает взмокшие пряди волос сквозь пальцы. Чужая ладонь замирает в его волосах, на него смотрят два блестящих разноцветных глаза, и Генма хватает ладонь своими, прижимая её к своей разгоряченной щеке. Дыхание сбивается ещё быстрее, и Генма думает, что правда ненавидит жару. — И тем более говорить что-то про мою храбрость и выполненный долг перед, — Генма прерывается, склоняясь к чужому лицу, и целуя распухшие потрескавшиеся губы Какаши, — деревней. — Что ты несешь, — хрипло выдает джоунин, и, кажется, даже не злится, откидывая голову назад, и Ширануи мягко скользит губами по ножке мышцы, целуя ярёмную впадину. Гул в комнате нарастает, а в голове такая же приятная пустота. — Это будет ложью и лицемерием, ибо умирать за неясных, — Генма сжимает чужое предплечье, — неизвестных мне потомков, я не собираюсь, — он выдает смешок, и Какаши негромко фыркает. — Хочу, чтобы это знал только ты, — с легким флером патетичности говорит он, и Хатаке опускает голову, награждая Генму насмешливым взглядом и вздергивая бровь. — Если я буду умирать, то только за тебя, — после мелкой паузы выдыхает он. И всё становится так кристально ясно. И чисто. Генма уже как-то сам говорил, что мало кто умирает за Волю Огня и неясное будущее для потенциальных отпрысков, и, может, он недооценивал своих товарищей или переоценивал их эгоизм, но он всегда знал, что деревня никогда не вызывала у него трепета и пафосного патриотизма. Он не разделял ни слепой веры в Волю, ни слепого преклонения перед именем Конохи. Он был человеком реальности, осязания, так что верил он только в то, что сам говорил и видел. Ему нужна была точка, центр, имеющая сердце, лицо и голос. И он мог просто признать именно сегодня, именно сейчас, что он её нашёл. Трудно сказать, что стало катализатором: очередное осознание скоротечных смертей товарищей, встреча с командой Какаши, или бессмысленность этих жертв, о которых забудут совсем скоро, или всё вместе. В конце концов, как и говорил Генма, он в высокие материи не верил и на особо возвышенные чувства не был способен. У него был смысл жизни, такой сгусток еле-еле дышащей жизни, с кучей философских размышлений в голове, набором психологических травм из трагичного прошлого, вытекшего по вине верхушки, вот он, его Генма мог видеть, слышать, трогать. Ничего в этом возвышенного нет. — Не вздумай, — Какаши выдыхает мелко, а потом пихает его в плечо. — Брось, — говорит Генма с излюбленной легкостью. — Ты уже пообещал. Никаких слезливых речей, имени среди героев, коим я никогда являться не буду, никаких упоминаний в лекциях про павших шиноби. Это ты вот, — Генма опять склоняется, и Хатаке даёт себя поцеловать, — умирать можешь за идею, за будущие поколения, а я человек приземленный, уж прости. Какаши откидывается на подушках, его взмокшие волосы странно отсвечивают от багряного горизонта, глаза блестят, а рот приоткрыт, видимо, готовит какую-нибудь паршивенькую фразу. (Главное, чтобы свою книжку цитировать не начал) — Вслух это звучит так по-идиотски, — говорит, наконец, Какаши, и вдруг слегка улыбается. — Раньше я думал о том, как было бы здорово, если бы моё имя тоже светилось на Камне, а теперь думаю, что, наверное, это подождёт. Генма непонимающе приподнимает брови. Думает о том, что у Хатаке весьма своеобразные мечты и желания, а потом укладывается рядом с Какаши на подушки. В голове ворочаются мутные мысли, а потом Ширануи приходит к одному интересному выводу, что Хатаке-то, по факту, только что признался ему в любви. Да, весьма специфично, весьма своеобразно, но это же Хатаке Какаши — уже легендарный шиноби и, наверное, самый странный человек в его жизни. Он улыбается, а потом находит чужую прохладную кисть и переплетает свои пальцы с его, чуть сжимая их. За окном разливается мутная акварель алого рассвета.