Стань мне ближе горящих звёзд

***

— Подразделение допросов и пыток, предъявите пропуск, — механическим голосом отработанно чеканит девушка, и Генма растерянно моргает. — Я…эм, уже предъявлял пропуск, — беспомощно оглядываясь назад, говорит он, и девушка поднимает на него взгляд. В карих глазах металлический блеск, который пропадает. — О, Генма. Да, — Мирэ потирает указательным пальцем бровь, а потом приглашает его присесть, вновь обращая свой взгляд к бумагам. — Я вызвала группу анализа, сейчас Иноичи-сан подойдет. Что успел узнать? — Да ничего особенного, — Генма кладёт перед нынешней главой подразделения свой отчёт. — Успел проглотить капсулу. Так что, надежда только на ваш отдел. — Теперь все скрытые деревни разработали свои методики самоубийства, — заправляя за ухо прядь черных волос, делает вывод Мирэ. — Пару лет назад у Ивагакуре не имелось никаких методов. Не самая хорошая новость, — девушка после недолгой паузы вновь смотрит на Генму, приподнимая бровь. — Поздравляю с назначением, кстати, — не замечая её молчаливого вопроса, говорит Ширануи, перекатывая сенбон. — Благодарю, — ровным тоном отзывается Мирэ, а потом откладывает готовый отчёт в сторону. — Ты всё ещё ходишь к Махиру. Не вопрос. — Что-то не так? — Генма цокает, переводя ленивый взгляд на Мирэ. Та качает головой, глядя на него в ответ. В кабинете моргает лампочка. Генма замечает на щеке Мирэ тонкий, но глубокий, шрам, а потом натыкается опять на жесткий взгляд потемневших глаз. Да, если она смотрит так на допрашиваемых, то неудивительно, что она стала так быстро главой отдела. — Странно, что кто-то вроде тебя привязывается к куску камня, — замечает Учинага, и Генма криво хмыкает, кусая сенбон сильнее и касаясь языком четкой линии границы колпачка. — Иногда это даёт отдушину, — пожимает плечами Генма, засовывая руки в карманы брюк и думая, что группа анализа идёт слишком долго. Девушка хмыкает, поворачиваясь к нему спиной, и строгий пучок черных волос блестит в свете лампы. Генма вспоминает о том, что Мирэ не любят во всех отделах. — Ты ведь разобрался в том, почему она поступила? — немного приглушенно спрашивает Учинага, копаясь в своих шкафах. Генма вздёргивает бровь. — Не люблю ворошить секреты мертвецов, — щурится он на выбитый каменный знак Конохи на стене. — Но, кажется, да. — Для неё это было избавлением, — без капли сожаления говорит Мирэ, вновь садясь на скрипучий стул. У Генмы стойкое ощущение, что равнодушие в голосе не следствие прошедших лет. — Так ты догадалась сразу, — хмыкает он, опуская уголки губ. — Это было лишь догадкой, но если и ты пришёл к этому выводу, это с большой вероятностью правда, — замечает сухо куноичи, открывая увесистую папку и вчитываясь в нужные строки. — И где аналитики? — складка меж бровей становится явной. Когда приходит Иноичи-сан со своим ассистентом, Генма докладывает и ему о собранной информации у — уже — мёртвого пойманного нукенина. — Уделите внимание техникам из свитка Корури, — Мирэ отдаёт сухие приказы, а потом кивает Генме, и разворачивается ко всем присутствующим спиной, вновь являя миру прямую осанку и чёрный пучок.

***

— Узнала, что один из твоих генинов сдал на чуунина, поздравляю, — Куренай подходит к Гаю и Какаши, стоящих у одной из лавок с выпечкой, и заказывает себе кофе. В Штабе перерыв, и сегодня уже потеплело, поэтому сейчас на центральной улице ситуация была примерно такая же, как и в Академии во время перемен, когда дети высыпали во двор, носясь по ней, только тут сновали штатские шиноби. — Да! — восклицает с жаром Гай, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Как раз рассказываю Какаши о том, насколько он был хорош в финальном поединке, — он указывает на Хатаке, выглядящего как обычно безразличным ко всему происходящему. — Не как Какаши, когда он одолел меня в поединке, но всё же… Хочешь послушать? — он переводит воодушевленный взгляд на куноичи, но та с легкой улыбкой машет головой. — У меня четыре отчета, я тороплюсь, — Юхи получает в руки стакан дымящегося кофе и на прощание взмахивает товарищам, возвращаясь в Штаб. Мимо Гая пролетает стайка генинов, и тот с улыбкой провожает их взглядом, а потом поворачивается к Какаши, который тоже решил взять себе кофе. — Ты опять отклонил просьбу Третьего взять команду? — В следующий раз, — отзывается тот, расплачиваясь с кассиром. — Нет времени. — Но если ты станешь наставником, твоя работа в Штабе станет облегченной, — аргументирует Гай, догадываясь, что дело вовсе не в нехватке времени. — Но ты просто не желаешь. И очень жаль, — с искренним чувством говорит джоунин. — Возьми бы ты подрастающее поколение, ты бы смог проникнуться той же жизнью, которая бьет ключом в этих детях! — возвращая привычный запал, говорит Гай, однако, на друга это не производит никакого впечатления. — Тебе нужно хоть немного отвлечься от тех дум, в которые ты сам себя загоняешь, иначе тебе станет хуже. Какаши благодарит продавца за кофе, и разворачивается к Гаю, демонстрируя недовольство излияниями того на публике. — Причина…вот! — вдруг с новым воодушевлением говорит джоунин, чуть не подпрыгивая на месте. — Тебе нужна причина, чтобы двигаться дальше! А чем твои же ученики не причина? Поверь мне, ты их полюбишь так же, как и я своих прекрасных учеников, — Какаши со странным чувством непонимания думает, что ему только что померещились слезы в чужих глазах. Причина? Он мелко хмыкает, вдыхая через маску запах кофейных зерен, а потом видит приближающуюся к соседней лавке Гоеи Шотай Третьего. Иваши что-то рассказывает, и Генма что-то тому отвечает, пока Райдо заказывает на троих икаяки и якитори. — У меня уже достаточно причин, — бросает он устало, не сводя взгляда с Гоеи Шотай, а, конкретнее, с Генмы, который наверняка опять отпускал в этот момент какую-нибудь язвительную фразочку в адрес Райдо, потому что тот сейчас выглядел сконфуженным, а Иваши счастливо заливался, чуть не заваливаясь на осклабившегося Генму. Гай задумчиво потирает подбородок, а Какаши делает быстрый глоток кофе. — А я говорил, что нельзя работать на неопределенность, — назидательно говорит Гай. — Намного лучше просто жить, чтобы защищать тех, кто нам дорог, а не всех вокруг, — выдает он, а потом крутится на месте, и замечает товарищей по цеху рядом. — О, Райдо, Генма, Иваши, привет! Троица тут же оборачивается. Генма кивает Гаю, а потом, чуть помедлив, кивает и Какаши, и тот отражает его жест. Райдо всё ещё выглядит недовольным, но потом приветственно взмахивает рукой коллегам, а Иваши с большим уважением кланяется, всё ещё чувствуя себя неловко рядом с Какаши. Они перебрасываются ничего не значащими фразами, Райдо отходит, а потом Гоеи Шотай возвращается в Штаб. Какаши бросает взгляд на монумент с Хокаге и делает ещё один глоток. — Нам тоже пора возвращаться, — говорит Гай, и они, не спеша, разворачиваются к дороге в Штаб. — Так вот, насчет учеников… — Нет, Гай, — тут же прерывает его Какаши. — Поверь мне, у меня уже есть достаточно веская причина двигаться дальше, и…не сбей…да, — заканчивает он без энтузиазма, потому что Гай всё же сбивает гражданского юношу, несущего какую-то коробку. Пока Гай рассыпается в извинениях и подбирает апельсины, Какаши допивает свой кофе и выбрасывает стаканчик в ближайшую мусорку. В дальнейшем их возвращение на рабочее место проходит без проблем, и они расходятся по своим отделам. *** — Ты умеешь использовать Катон? Генма щелкает ручкой. А потом разворачивается, глядя на вставшего в дверном проёме Хатаке. — Наверное, — говорит он и крутит головой, разминая затекшие плечи. — Анко уверяет, что да, — приподнимает бровь Какаши, закрывая за собой дверь и кладя пакет с купленными продуктами на стол. Генма вспоминает последнюю миссию с Митараши. Вот же. Он цокает языком. — И я догадываюсь, почему ты не сообщал об этом в учетный отдел, — добавляет Какаши, расстегивая и снимая штатский жилет. — Потому что ты безответственный. Генма недовольно жмурится и берет в руку свой свиток с записями. — Прости? Я буквально учусь, чтобы получить квалификацию иръёнина и брать на себя ответственность, а ты говоришь мне такие вещи? — осведомляется он сварливым тоном. — Владение двумя и более типами природных преобразований — квалификация обычного джоунина, — менторским тоном осаждает его Какаши, и снимает свои перчатки. — Ты специально не развиваешь вторую предрасположенность, чтобы не повышать квалификацию, — заключает он, осуждающе глядя в чужие глаза. Генма вздыхает. — М-да, быстро раскрыл, — соглашается он недовольно. — Зная тебя, это очевидно, — пожимает плечами Какаши, уходя в ванную комнату. Возвращается он холодный, пахнущий каким-то хвойным шампунем, и с мокрыми волосами. Генма отрывается от надоевших ему «методы вскрытия в полевых условиях», и смотрит, как Какаши роется в его шкафу. — Предупреждая все твои возмущения — твоя, исключительно чистая и свежая, одежда лежит на второй полке сверху, — довольный своей многоходовочкой, говорит Генма, щелкая ручкой. Какаши достает футболку и штаны, а потом смотрит на довольную ухмылку Ширануи. — Спасибо, — говорит он, и Генма закатывает глаза, разворачиваясь на скрипучем стуле к своему столу. — И насчёт Огня, когда ты успел? — последнее слово звучит приглушеннее из-за того, что голова Какаши застревает в горловине футболки. — Пару месяцев назад, и потом с Икумо тренировался, — прищуриваясь, припоминает Генма. — Надеюсь, он никому не проболтается про это, — чуть подумав, добавляет он. — Я его видел, выглядел он подавленно, — отвлеченно подает голос Какаши, заканчивая с переодеванием, и Ширануи вздыхает. — Мы будем обсуждать моего бывшего? — с язвительностью уточняет он. — Ну, у меня их нет, так что остаются только твои, — в тон отвечает ему Какаши, мягко улыбаясь. Генма криво хмыкает, а потом разворачивается, вставая со стула и оглядывая чужой прикид. — Ну, теперь мы можем поесть? — счастливо уточняет он. — Я ничего не ел с обеда. И, по канону идеальной жизни, они действительно идут есть.

***

Обручение Тецуо и Минори проходит традиционно в главном храме Конохи, и Генма, поправляя на себе синее хаори, получает легкий удар по затылку от матери. — Не вертись, — шепчет та строго, и Генма молчаливо усмиряется, чувствуя, как перетянулся химо на хакама, от чего ему было неприятно. Ох, Ками-сама, ему не нравятся свадьбы. Мико и каннуси проводят обряд очищения, и после этого молодожены обмениваются чашками сакэ, и в этот момент Хоши громко чихает, от чего Генме становится смешно. Все в главном храме тут же смотрят на Хоши и на закусывающего губу, чтобы сдержать смех, Генму. — Простите, — тут же виновато склоняется Хоши, и Юхико награждает обоих сыновей недовольными взглядами. Дальше процесс идёт, как положено, церемония заканчивается уже ближе к обеду, и Генма вытекает следом за братом с его женой и родителями, вдыхая прохладный воздух улицы. Он смотрит на искрящихся счастьем Тецуо и Минори, и по-доброму хмыкает, а потом ловит на себе взгляд матери. — Ну, мог хотя бы и на церемонию не брать свой сенбон, — говорит она укоряюще. Генма пожимает плечами. — Не моя же свадьба, — легкомысленно отзывается он. Юхико закатывает глаза. — А могла бы быть твоя, — добавляет от себя отец. — И мне очень повезло, — отвечает ему Генма, чем заслуживает два недовольных взгляда. — Просто радуйтесь за Тецуо. — Никто из ровесников аники не женится, — вставляет свои пять копеек Хоши, торопливо семеня за старшим братом. — Так что это нормально. — Вот, — торжествующе говорит Генма, и всё-таки поправляет химо. Он вспоминает, что Анко с Аобой приняли решение не жениться. Вспоминает, как развелась Умико из архива, и как выглядит сейчас Тоширо-семпай. Неудивительно, что их поколение в своем большинстве остается холостым. Это было, по меньшей мере, благородно по отношению к своим любимым людям. Когда они добираются до кекконшики, все гости и друзья начинают поздравлять молодоженов, и Генма с Хоши начинают играть спектакль под названием «делай вид, что знаешь всех гостей». Они знакомятся с тремя дальними родственницами, узнают о том, что у их отца есть два двоюродных брата из соседней провинции Страны Огня, а позже Юхико представляет им ещё двух племянниц, одна из которых была чуть младше Генмы, а второй исполнилось только пять лет. И Генма начинает думать, что предпочел бы никогда не узнать большинство своей родни. Он заправляет волосы за уши, притягивая к себе какое-то блюдо из мяса и овощей, а потом с полноценным погружением в гастрономию, отходит от выслушивания очередного тоста неизвестной ему девушки. Также традиционно празднование в кекконшики заканчивается до заката, и Генма с чистой совестью отказывается от предложения переночевать дома, отправляясь в свою общагу. Тецуо и Минори выглядят довольно мило вместе, так заключает он, обнимая их, а по дороге в общежитие, взглянув на светящиеся одиноко окна в нескольких комнатах, вдруг со странным облегчением думает о том, что Тецуо любит Минори, а она — его, и они оба вполне способны создать идеальную семью. Ценой их беспечного горизонта счастья и искренней любви, как и многих других младших, сейчас будут лишь несколько одиноко горящих окон в общежитии джоунинов. — Ты не выглядишь особо счастливым, — замечает Какаши, когда Генма вваливается в его комнату самым беспардонным образом. — Но я рад за них, — отнекивается Ширануи. — Пусть поживут счастливо за счёт ваших страданий, — добавляет он, и Какаши на мгновение хмурит брови. — Ладно, — тут же примирительно поднимает он ладони вверх. И размашистым шагом подходит к кровати, обхватывает чужое лицо ладонями, и склоняется, чтобы поцеловать Какаши. — Убери сенбон, — тормозит его Хатаке, и Генма цокает языком, выплевывая сенбон куда-то в сторону, и накрывает чужие губы своими. Ну, и что же из этого выходит? Генма видел и знает, как выглядят отношения, и он точно знал, что их с Какаши — не похожи на них абсолютно. Это и вовсе не отношения только сошедшихся людей — у него стойкое ощущение, что в сложенной мозаике произошел сбой и сейчас эта картинка исковерканная, но они почему-то считают, что она — правильная. Что относиться друг к другу вот так, — без стойкой аккуратности, без этой покрытой мерзким румянцем сумятицы, без смущенно пробормотанного что-то там про чувства, — вот это да, это про любовь. У Генмы уже давно формируется впечатление, что они с Какаши — нарисованное больным уродливым сознанием отражение друг друга. А вовсе не два разных человека. Потому что прийти к Какаши или впустить его к себе — то же, что и Генма возвращается к себе домой. Приготовить что-то на двоих, молча посидеть спина к спине, пока оба заняты какими-то своими делами по долгу службы или зову души, сцеплять руки на животе, дыша в чужую спину каждую ночь, и просто порой молча спрашивать и что-то также молча отвечать — всё это кажется Генме навеянной подсознанием картинкой идеальной жизни, а не реальностью. Потому что в реальности всё происходит слишком бурно и ярко, у Генмы столько было примеров перед глазами, и то, что проходит между ним и Какаши — в пастельно-бежево-серых тонах. — Удивительно, на какие мыслительные процессы ты способен, — вдруг разрушает мозговой штурм Генмы Какаши хриплым шепотом, и того как током ударяет. Они так и застревают в странной позе: Какаши сдвинут с края, но не додвинут до стены, а ноги Генмы где-то между чужими коленями и около, пока его одна рука на чужой щеке, привычно касается пальцем родинки, а вторая на затылке автоматически поглаживает жесткие пряди светлых волос. Ширануи смотрит в чужие глаза, надеясь, что шаринган не решит сыграть в кошки-мышки с его сознанием сейчас. — Раз уж ты подслушиваешь чужие мысли, то тогда я жду твоей версии, — наконец, после долгого молчания предлагает он. Какаши на руках чуть движется, подтягиваясь к стене, и Генма послушно тянется за ним, не выпуская из своих ладоней чужого лица. — Нечего сказать, — пожимает плечами Какаши, и его ладони спускаются по чужим плечам до ладоней, которые он мягко сжимает, вновь притягивая к себе Генму и касаясь губами его щеки. — Твои рассуждения выглядят так, будто тебя что-то не устраивает, — спокойным тоном замечает он, и прикрывает глаза, когда Генма ведет губами вниз по челюсти и по шее, а потом опять возвращается наверх. — О, нет, меня всё устраивает, — со смешком заверяет его Ширануи, уже забывая о собственных размышлениях.

***

— А ты кто? Генма резко оборачивается, глядя на стоявшего за деревом ребенка. — А ты кто? — чуть меняя интонацию, повторяет за мелким Ширануи, расслабляя руку и убирая чакровый скальпель. Ребенок выходит на свет, и Генма узнает в нём Наруто Намиказе. Или нет. Узумаки. Вообще, он не очень доволен прерыванием своей тренировки по оттачиванию техник Огня и заодно медицинских навыков, но, раз уж тут этот пацан, то стоит отвлечься. Северный полигон не для тренировок, тоже один из самых старых и заброшенных, так что Генма не думал, что наткнется тут на кого-нибудь, кроме лесной живности, на которой он сейчас и апробировал свои навыки. — Наруто Узумаки! — с излишним энтузиазмом выдает ребенок, и Генма вздёргивает бровь, полностью разворачиваясь к тому. — Тут раньше никого не было, я сюда один прихожу, — говорит он, а потом оглядывает разворошенную и обожженную почву и приоткрывает рот. — Как круто! Это ты сделал? Генма, чуть подумав, что у него странное понятие о «крутости», медленно кивает. Наруто подходит ближе, вылупляя на него свои огромные голубые глаза, и Генма вспоминает Четвертого, и что-то нехорошо так дергается под ребрами. — А ты меня научишь? — с восторгом спрашивает Наруто. — Я тут решил, что стану Хокаге, так что, мне нужно чему-то научиться. Хокаге? Генма криво хмыкает, а потом присаживается на корточки, становясь одного роста с мелким. — Этому ты научишься позже в Академии, — отказывается он. — Сейчас тебе ещё рано. Тот смотрит на него ничуть не расстроено, а потом опять оглядывает поляну. — А вообще, ты знаешь, что нельзя просто так разговаривать с незнакомцами? Особенно когда ты не можешь себя защитить, — уточняет Ширануи, выгибая бровь и перекатывая сенбон. — Ты из шиноби Конохи. Так что ты друг, — Наруто указывает на воротник жилета Генмы пальцем, и тот цокает, опуская уголки губ. — Не все шиноби Конохи тебе друзья, — почему-то решает он высказать свою первую промелькнувшую в голове мысль, и Наруто ещё больше округляет глаза, от чего те становятся похожи на блюдца. — Старик Хокаге сказал, что я должен доверять всем из Конохи, — говорит Наруто, водя носком по земле под ногой. Генма морщится, будто от головной боли. «Не порть мальчишку, у них тут счастливое поколение растёт», думает он сам про себя, а потом фыркает, вспоминая, что перед ним — джинчуурики Девятихвостого и круглая сирота в свои шесть с чем-то лет. О счастливом поколении говорить пока рано. — Это не всегда так работает, — говорит Ширануи, не желая сильно углубляться в психологию людей. — В Конохе живут люди, а люди бывают разные, — сжимая длинные мысли до маленькой точки, заканчивает он. Перед глазами травля Гая в Академии, в голове рассказы об общественном порицании Сакумо-сана, осуждение Какаши, насмешки над Мацуне Микаре, издевки в сторону Учиха Обито. Генма будет честным, в Конохе настолько разные люди, что он даже не уверен, что сможет на пальцах насчитать количество адекватных человек. — И что это означает? — Наруто хмурит брови, пытаясь маленьким мозгом осознать смысл слов, сказанных философски-настроенным Генмой. — И ты вообще кто? — внезапно позаботившись о самосохранении, грозно, как думает Наруто, уточняет он. Ширануи демонстративно вздыхает. — Поздновато спохватился, — Генма оглядывается на краснеющий кусочек неба, видимый из окружения верхушек покрывающихся зелеными листьями деревьев. — Скоро стемнеет, иди домой. Наруто смотрит на Генму жалостливо-любопытным взглядом, и тот сжимает зубами сильнее сенбон. — Топай, — говорит он, а потом разворачивает ребенка за плечи от себя, не в силах больше смотреть в ярко-голубые глаза. — И не общайся запросто с незнакомцами, понял? Он знает, что если сейчас даст слабину и пойдет на дальнейший контакт, тот не отцепится: этот взгляд Генма знает. Взгляд человека, готового ухватиться за любого, кто проявит к нему благосклонность. (И Генма уже имел дело с таким человеком.) Разумеется, он не против, но приказ Третьего ещё не был отменен, так что Генма скрепя сердцем смотрит, как Наруто исчезает в тени темнеющих деревьев. Похоже, на Северный полигон ему лучше больше не приходить. *** — Я встретил Наруто сегодня, — начинает он, когда они садятся — уже привычно — ужинать вместе. Какаши переводит на Генму внимательный взгляд, держа палочки в руке. — Ну, естественно, не намеренно, — тут же опережая первый вопрос, говорит Генма. — На Северном полигоне был, кто же знал, что он там ковыряется. — И о чём вы говорили? — ровным тоном осведомляется Какаши, беря себе несколько кусочков жареного кальмара в тарелку. — Ни о чём, — отмахивается Генма. — Пошутишь про стабильность — получишь сенбоном в глаз, — тут же предупреждает он, замечая приоткрывшийся рот Хатаке. Какаши мелко хмыкает, но ничего не говорит. — Энтузиастом беспросветным будет, — высказывает вслух давно напрашивающийся вывод Генма, глядя в одну точку в стене. — Про желание стать Хокаге заливал. Какаши опять криво хмыкает. Похоже, он взял эти черты от Кушины-сама. Они молча ужинают, и Генма раз за разом прокручивает сегодняшнюю сцену в голове, и он уже знает, как не понравится очередной вывод Какаши, и пока не рискует что-то говорить. Уже позже, когда Генма записывает новые требования в свиток, а Какаши ковыряется в своем шкафу, собирая разгрузку к завтрашней одиночной миссии, Ширануи исподлобья наблюдает за точащим один из кунаев Какаши, и циклический металлический звон ему напоминает ту ночь. — Я знаю, что тебе это не понравится, и ты об этом никогда не думал, но я всё ещё сомневаюсь, что возможности выжить хоть у кого-то из них не было, — задумчиво выдает Генма и смотрит на то, как замирает в воздухе рука с точилом. — Наруто — сирота с самого рождения, не самый честный расклад. — Таких много, — ровно отзывается Какаши, возвращаясь к своему занятию. — Но ты же сам слышал, Третий-сама говорил, что у Минато-сама была возмож… — он прерывается, слыша тихий вздох и резкий звук ударившегося друг о друга металла. — Так или иначе, они оба приняли это решение, и за это мы не можем их судить, — философски заканчивает Какаши, закладывая кунай в разгрузку. — За это — нет, — отзывается Генма. Повисает тишина, разрушающаяся тихим звоном ударяющихся внутри сумки кунаев. — Ты теперь злишься на меня, — констатирует факт Ширануи, вновь склоняясь над записями. Какаши закрывает разгрузку и идёт в ванную за упаковками обмотки. — Сам это осознаешь, и всё равно напрашиваешься каждый раз, — раздается приглушенное из-за двери. Дверца аптечки скрипит, когда Какаши её открывает. Генма ставит последний иероглиф на сегодня и сворачивает свиток. — Потому что надеюсь, что однажды ты признаешь мою правоту, — заключает он, дотягиваясь до сумки и кидая туда два свитка. Какаши появляется из ванной с двумя обмотками в руке. Он укладывает всё спокойно и скупо, пока Ширануи растягивается на чужой кровати, разглядывая маленькие паутинки трещинок в потолке. За окном уже весна, и даже ночью слышен стрёкот цикад. Мелко накрапывает дождь, и Генма засыпает, вслушиваясь в мерный стук капель по стеклу. Просыпается он от движения над собой, и смотрит на снимающего свою футболку Какаши, а потом бездумно отодвигается к стенке, почти сразу просыпаясь. — Ты уходишь на рассвете? Забыл уже, — бормочет он сам себе под нос, когда ледяные пальцы лезут ему под футболку. — Ага, — отзывается Какаши, и Генма опять вздыхает, чувствуя, как температура вокруг него скинула ещё градусов так шесть с приходом Какаши в его — на самом деле это кровать Какаши — кровать. — Я, кстати, знаю, что ты мне давал морфин, — добавляет он вдруг ему на ухо. Генма полностью открывает глаза. Отлично. Время для важного разговора. — Я не… — Я ни в чём тебя не обвиняю, просто сообщаю, — с зевком говорит Какаши, сжимая на чужом животе пальцы. — Спи, — и он утыкается носом в чужой затылок, вдыхая уже привычный запах хвойного шампуня с мягких волос. В комнату пробирается серебряный луч лунного света. *** Просыпается Генма в ожидаемом одиночестве, и он недовольно жмурится на пробившиеся в комнату яркие лучи весеннего солнца. Он спускает ноги на деревянный пол, потягивается, и замечает на столе полный бенто. И Генма опять чувствует внутри себя зажженное солнце. — Какаши-сан, доброе утро! Простите за в… — бесцеремонно тараторит ворвавшийся Изумо, и замирает, глядя на встрепанного, сонного, восседающего в кровати не-Какаши-сана. — Генма-сан?! — с большим напором восклицает он, и Ширануи молчаливо встает с кровати, уже не зная, какую на этот раз отмазку придумать. — Замолчи, — наконец, чеканит Генма, втаскивая чуунина в комнату и закрывая дверь. — Что ты тут делаешь? — У Какаши-сана сегодня миссия, он должен был отбыть в пять утра по протоколам патруля, но комната была открыта, и я решил проверить, вдруг, чего, — неуверенно заканчивает Камизуки. — Вдруг чего, — с насмешкой повторяет Генма, а потом отпускает младшего и позволяет тому выпрямиться. Вот тебе и чего. Он со вздохом треплет волосы и смотрит на не заправленную кровать, по белым простыням которой воровато крались лучи солнца. — Я не…знал, — виновато выдает Изумо, глядя на задумчиво сведшего брови к переносице старшего. — Я не… Генма взмахивает рукой. — Просто держи рот на замке, понял? — не очень дружелюбно уточняет Ширануи, приподнимая брови. — Я знаю, что об этом ещё узнает и Хагане обязательно, но попробуйте только проболтаться… — многообещающе заканчивает старший, и Изумо покорно кивает. — И не входи в чужие комнаты, пока тебе не разрешат. — Да, простите, семпай, — с чувством говорит Камизуки и разворачивается, выходя из чужой комнаты. Генма скрещивает ноги и опирается о стол, задумчиво сверля взглядом стоящие на подоконнике часы. Проснулся вовремя, отлично. В остальных же аспектах пока не очень отлично. Потому что как бы Генма себя не уговаривал, он знал, что если знают Изумо и Котецу — будет знать добрая половина Штаба. И теперь добрая половина, и не добрая тоже, узнают, что они с Какаши «всё-таки не друзья». Генма опять недовольно морщится, и идёт в ванную.

***

— Сегодня собираемся в иджикая в девять вечера, — говорит Аоба, когда их компания вновь кучкуется в комнате для перерывов. — Ох, напьюсь же я. — Так говоришь, как будто ты делаешь это не каждую неделю, — скептически отзывается Генма, доставая свой бенто. Аоба шикает на него, а потом переключает свое внимание на Хаяте из-за травмы, полученной им на последней своей миссии. Сора же обращает внимание на совсем не то. — Какой симпатичный чуунин у нас добавился, — шепчет она слишком громко и прямо в ухо Ширануи, глядя в противоположный угол комнаты, и тот отодвигается. — У тебя появился новый донор бенто? — тыкает она пальцем в пластиковый контейнер, и Генма тяжело вздыхает. Хаяте и Райдо тоже смотрят на Ширануи, а Аоба выгибает свою бровь. — Мило, — не впечатленно проговаривает он, и Генма прикрывает глаза, отсчитывая до трёх. — Опять скрываешь что-то, Ширануи? — Ни за что не поверю, что ты там сам что-то себе приготовил, — говорит Сора, закидывая на Генму свою тяжелую руку. — Мы серьезно будем обсуждать мой бенто вместо традиционной вечеринки? — сварливо спрашивает Ширануи, вскидывая брови. В комнату вваливается команда архиваторов, и Генма стремительно отворачивается от них. — Кстати, о вечеринке, — тут же воодушевляется Райдо. — Если мы опять сможем уломать Минако и Гая на игру в покер, я буду лично спонсировать еженедельные такие вечеринки, — вспоминает он свой последний выигрыш, и Сора негромко смеется, соглашаясь с Райдо. Хаяте говорит, что, если никто не против, то он придёт с Югао. После заверений Инузуки, что единственная, кто против, это Анко, а Митараши сегодня на миссии, Хаяте успокаивается. Во время этого царящего беспорядка Генма просто молчаливо ел приготовленный ему Какаши обед, а потом услышал цоканье Аобы и сзади сидящих чуунинов. Явно сгустившаяся атмосфера привлекает его внимание, но, как ни странно, в итоге Генма без удивления замечает лишь вошедшую в комнату Мирэ. Учинага степенно прошагивает мимо их компании, делая себе кружку кофе, и так же степенно покидает кабинет. Генма вспоминает их разговор про Махиру, вспоминает про репутацию Учинага, и хмыкает. — Одним только своим видом зашугала весь Штаб, — со смешком презрительно отзывается Сора, чем зарабатывает возмущенные взгляды со стороны. — Да у вас всех такие лица были, будто сырых омаров поели, — предупреждая все отрицания со стороны, осаждает их Инузука и скалится. — Смешит то, как вы все реагируете на её методы, когда сами такие же, — уже без смеха заканчивает она, первой вставая из-за стола, взглянув на настенные часы. Генма догадывался, что дело не только в методах Мирэ, а в самой её натуре: она была на порядок жестче всех глав отделов, вечно неприступной скалой и слишком уж превосходящей большинство штатских по всем параметрам. А выскочек в Конохе не любят, это Ширануи уже давно заметил. Хотя Мирэ особо и не выпячивала себя и свои достижения наружу, тем не менее, не заметить их было сложно. И это не нравилось первой половине штатских, а вторую раздражало. Сам Генма редко сталкивался с ней, но ему нравилась одна черта в Мирэ — её вечная беспристрастность. Она могла в любую секунду отстраниться от всего происходящего, наблюдая со стороны Безликим Всевидящим Оком, и принимать решения всегда только после четкого и вдумчивого анализа. Чего стоила только её холодная отстраненность и деловитость на протяжении всего процесса допроса и казни Махиру. С такими обычно проще всего работать, а Генме нравилось, когда всё было просто. А во всём остальном он даже не пытался разглядеть Мирэ — не до этого было.       И когда он вечером, перед тем, как пойти в иджикая, после смены, встречает на пороге своей комнаты Мирэ, сказать, что он удивлен — ничего не сказать. — Привет? — приподнимает он брови и перекатывает сенбон из одного уголка рта в другой. — Исследование по твоей миссии закончено, — Учинага протягивает ему папку, и Генма принимает ту с двояким чувством: вроде и хорошо, а вроде и нахрена ей самой было приносить её? — Спасибо, — чуть оправившись от шока, говорит Ширануи, открывая первую страницу. — Так он успел свистнуть реликвию Корури и поглотить её? Впечатляюще, — со смешком говорит Генма, а потом осекается, понимая, что Мирэ такой оценки не одобрит. — Позволишь твой сенбон? — спрашивает тут же напрямую Мирэ, и Генма поднимает голову, с удивлением глядя на куноичи. — Странная просьба, — помедлив, говорит он. — Знаю, — бесстрастно отвечает Мирэ. Генма обходит её и открывает дверь в свою комнату, а потом пропускает Учинага. Смотрит на извечно идеальный пучок волос и переводит взгляд на маленький свиток в левой руке Мирэ. — Зачем тебе это? — спрашивает Генма, скрещивая руки на груди и опираясь о дверцу шкафа. — Я бы мог подумать о собственной исключительности, но сомневаюсь, что это правда. — Да, голова у тебя работает, — отзывается Мирэ, разворачиваясь к нему и смеряя холодным взглядом. Генма навскидку решает, комплимент ли это или нет, а потом пожимает плечами, глядя на то, как куноичи вытягивает ладонь. — Это свиток со схемой капсулы, которая убила его в считанные секунды, — сухо докладывает Мирэ, показывая ладонь с зажатым между пальцами куском бумаги. — После анализа его тела и мозга, мы выяснили, что когда-то он позаимствовал это у шиноби Конохи. Генма начинает догадываться, за чем пришла Мирэ. — Сам понял или мне договорить? — уточняет прохладно Учинага. — В твоём сенбоне яд. Универсальный и быстродействующий. Такой, которого не существует в арсенале нашего госпиталя, — перечисляет Мирэ, а потом заостряет внимание на блеске острия сенбона. Генма со вздохом вытягивает изо рта сенбон, и Мирэ смотрит на закругленный из-за наличия колпачка другой конец металлической иглы. — Я не спрашиваю, как ты пришёл к этой идее или имеешь ли ты на неё право. Меня интересует состав яда, — поясняет конечную цель своего прихода куноичи. Они обмениваются долгими пронзительными взглядами. Генма знает, что ходит по краю: его вполне могут подвести под трибунал за яды без лицензии и всё такое. И он решает отойти от него. — Сакситоксин в маленькой дозе, — Генма не отводит бесстрастного взгляда, сталкиваясь с тяжелым и гнетущим взглядом Мирэ. — Когда-то смог достать в Долине Смерти. — Как много врагов могут знать о нём? — Думаю, вот этот везунчик. Я берегу его не для врагов, — с мягкой усмешкой говорит Генма, приподнимая брови. Мирэ понятливо кивает, чуть дергая головой. А потом вздёргивает её и оглядывает Генму новым, многозначительным взглядом. — Какова вероятность наткнуться на этот яд в любом другом месте? — Наткнуться — высокая, выделить сам яд — маленькая, — с небольшим самодовольством говорит Генма. Мирэ кивает. — Иръёнины тоже впервые встретились с ним, — соглашается она. — Ну, если даже в деревне, где училась когда-то сама Цунаде-сама, впервые его встречают, значит, у остальных нет шансов, — логично подводит заключение Ширануи. Мирэ чуть молчит, не сводя всё того же взгляда с Генмы. — Ты имеешь квалификацию иръёнина? — на отрицательный ответ она поджимает губы. — Продолжай его беречь, — говорит она, наконец, и проходит к двери. — Это угроза? — хмыкает Генма, поворачиваясь к куноичи. Та поворачивается к нему в ответ, вздергивая бровь. — Это предупреждение. Уверена, что Какаши не раз говорил тебе об этом. Генма моргает. — Что, прости? — переспрашивает он с упавшим сердцем. — Ты же слышал, — отзывается Мирэ. — Не думаешь же ты, что я просто так получила эту должность? Генма не сомневается. — Что же, у тебя отлично получается изображать отстраненную от жизни, — признает он нехотя. — И сколько у тебя козырей в рукаве? — Достаточно, — кивает Мирэ, и одна прядь выбивается из её идеального пучка. — Именно поэтому тебя не переносит половина Штаба? — с саркастичной усмешкой спрашивает Генма. — Возможно. Ну, главное, они могут со мной работать, — безразлично подводит Учинага. — К слову, я уже давно наблюдала за тобой. Ещё с того момента, как ты попросил у покойного Четвертого о надгробии для Махиру. — Неприятное открытие, — отзывается Генма, встречаясь вновь взглядом с колючими темными глазами. — Всегда было интересно, как может выглядеть человек, дружащий с Махиру, — продолжает Мирэ. — Но я была приятно удивлена увидеть то, насколько ты оказался непробиваемым. Немногие остались верными своим идеалам. Поэтому мне было очень интересно, как ты сошёлся с полной противоположностью тебе. Несмотря на то, как поступила с отцом и с самим Какаши Коноха, он продолжал в неё верить, и, если я не ошибаюсь, верит до сих пор. Как и основная часть штатских, — голос Мирэ звучит так, словно она читает заготовленный кем-то посторонним текст. Ей наплевать. На всё и всех. Генма молчит, глядя на сияющие фонари на улице, видимые через стекло. — Из всех людей ты выбрал тех, кто был не похож на тебя во всём. Махиру, Какаши, Хаяте, Аоба. Ширануи пробирает от того, насколько хорошо знает его узкий круг общения Мирэ. — Ты — эгоист, и именно поэтому тебя не коснулась та пропаганда. Ну, или коснулась, но поверхностно, — заключает Учинага без тени сомнения. — Именно поэтому ты не свихнулся, не повернулся на коллективной вере и при этом ещё не отправился за решетку по обвинению в предательстве, — Генме кажется, что в последних словах промелькнула ирония. — Ты быстро понимаешь, что приведёт тебя к гибели, а что — нет. Способность к адаптации, замечательная вещь. — Зачем ты мне это говоришь? — Генма устало вздыхает и ищет ответ в безразличных глазах напротив. — Потому что таких в Конохе немного. Оттого за вами интересно наблюдать, — честно отвечает Учинага. — Думать, что же в итоге вас заведет в болото: рвущееся наружу желание поведать о видении всего по-настоящему, сумасшествие от загнанных и подавленных мыслей, или внешний фактор. Ни первое, ни второе, не соответствует тебе, тебе наплевать на окружающих. Махиру же завело сумасшествие, — уверенно говорит Мирэ, и Генма мелко вздрагивает. — Значит, третье. И я была уверена, что это будет Какаши. Потому что быть вместе — это значит подавить самого себя в угоду второму, и это нормально для всех. Потому что никто не будет любить тебя с недостатками, это всё чепуха. И мне было интересно смотреть, насколько далеко зайдешь ты, будучи эгоистом? В глазах Мирэ проскальзывает какая-то искра. — И ты стоишь на месте. По крайней мере, это то, что вижу я, — последнее слово повисает в тишине густым вязким дымом, и когда Генма слышит удаляющийся по коридору стук каблуков, ему кажется, что тот отражается в его голове. Генма искренне сочувствует оставшимся, ещё не знающих, насколько пристально за ними наблюдает Безликое Всевидящее Око Мирэ. С мрачной усмешкой он думает, что шутка оказалась и не шуткой вовсе.       Он приходит на вечеринку с опозданием, пытаясь задвинуть этот странный разговор с Мирэ на задворки сознания, и у него это получается, когда он присоединяется к Хаяте и Райдо, получая в руки полную холодную банку пива. Они болтают о какой-то рабочей ерунде, а потом Райдо воодушевляется, замечая Минако, но пока ещё абсолютно трезвую, и удаляется, чтобы добиться от той очередной игры в покер. Через пару часов атмосфера существенно меняется, превращаясь в вакханалию для избранных, когда Генма не может уже найти ни Райдо, ни Сору, и в итоге он сидит за столом с кем-то, подозрительно похожим на Джина, но Ширануи уже не уверен. Он выпивает три банки пива и две полной, или нет, бутылки саке, так что возвращается он в общежитие действительно пьяным, что довольно неприятно отзывается потом в желудке и пищеводе самого Генмы. А на утро он искренне хочет умереть. И даже холодный душ не возвращает его в реальность. Всё ещё чувствуя мерзкое чувство вставшего комка в пищеводе, и глядя на свою опухшую рожу в зеркале, Ширануи опять в пустоту клянется, что больше не будет так пить. К его счастью, примерно так же выглядит и остальная часть джоунинского состава, кроме Гая. И день проходит чересчур вялым, так что если бы Акацки, или как там называлась сейчас набирающая сомнительную популярность преступная организация, решила бы напасть на Коноху именно сегодня, с вероятностью в девяносто девять процентов у них бы получилось завоевать всю страну. А вечером Генма покупает полноценный ужин, смотрит неодобрительно на бардак в своей комнате, и с чистой совестью влезает в чужое окно. *** Какаши прибывает к Главным воротам в два-тридцать ночи, докладывает в Штаб и расписывается в журнале учета миссий. После чего решает устроить забег по крышам ночной Конохи, чтобы поскорее добраться до общежития. Холодный ветер приятно остужает небольшие ссадины на лице, и пустота на улицах почему-то сегодня вызывает только незаметное облегчение. Когда он видит открытое окно в своей комнате, инстинктивно он прикидывает, что происходит, а потом приходит к разумному заключению. И не ошибается. Он присаживается на подоконнике, глядя на распластавшегося на его постели Генму, и бесшумно проскальзывает в комнату, закрывая окно — на улице ещё не лето. Проходит в ванную, замечая на раковине приготовленный рулон чистых бинтов и антисептическую жидкость с несколькими пластырями. И это заставляет Какаши испытывать странное переворачивающееся чувство внутри. Генма чуть приоткрывает глаза на услышанный плеск воды, хмурится сонно, и опять засыпает, потому что у него была тяжелая ночь, ужасное утро и кошмарный день, так ещё и Хатаке не вернулся, как положено, в одиннадцать ночи. Какаши приподнимает удивленно брови, поняв, что его бурная — которую он пытался минимизировать — деятельность не развеяла чуткий сон Генмы, но молчаливо вытирает волосы полотенцем и вешает его на крючок. А затем с тихим вздохом сдвигает Генму, укладываясь на свою кровать. И Генма ожидаемо просыпается, напряженно вытягивая руку. — Это я, — тут же подает голос Какаши, и чужая рука замирает, заметно расслабляясь. Генма смотрит спросонья на чужое лицо, на растрепанные влажные пряди волос, а потом зевает и подтягивается вверх, обнимая Какаши за шею. — С возвращением домой, — говорит он сонным шепотом, потому что его так приучили родители, и опять засыпает, укладывая голову на чужой груди. И уже не слышит то, как замирает чужое сердце. С возвращением домой. Какаши чувствует, как то переворачивающееся чувство внутри опять вернулось, сделав на этот раз кульбит сильнее. С возвращением домой. Он кладёт одну руку на обнимающую его за шею ладонь, а потом чуть склоняет голову, касаясь губами чужой растрепанной каштановой макушки, и, чувствуя на себе теплую тяжесть чужого тела и постепенно расслабляющееся объятие руки Генмы, он приходит к выводу, что да. Он вернулся домой.