Я не прошу помощи, так почему ты помогаешь?

      Антон невозмутимо сел рядом с ошарашенным Димкой и начал доставать свои учебные принадлежности, не обращая внимания на целый класс, который уставился на него как на приведение. — Восьмое чудо света — Шастун в школе! — тихо проговорил Егор, но его слова прекрасно услышали все в звенящей тишине. Полное отсутствие звуков на занятиях редкое явление в девятом классе сравнимое только с пришествиями Христа, в роли которого сегодня Антон. Расписание не изменилось в этой четверти, поэтому в понедельник с утра парень опоздал именно на любимую математику, которая в последнее время у него ассоциировалась именно со сложными разговорами и выходами из себя, после которых всегда стыдно. Что его удивило больше, так это спокойный как удав учитель. Арсений Сергеевич просто сказал «Войдите» без целой лекции про опоздания, которые он так не любил. Мужчина даже не злился, продолжив вести урок, как будто его не прервали посреди объяснений темы. Вот и сейчас на слова Егора Попов не обратил ровным счетом никакого внимания, попросив не разговаривать и не отвлекаться. Его руки белым мелом продолжили выводить на доске банальные формулы, однако интереснее было наблюдать, как искусственный свет падает на точеное, словно мраморное, лицо, подчеркивая острые скулы и глубину глаз. — Шаст, тебя не было целую неделю, а ты просто приходишь и садишься? — шепотом спросил Матвиенко, поворачиваясь к возмутителю спокойствия и наблюдая, как друг пристально смотрит за действиями молодого учителя. — Я бы мог включить гимн СССР или Марш Третьего Рейха, но, боюсь, директор не оценит, — насмешливо ответил Антон, не отрывая взгляд от Попова. В словах парня все чаще сочился сарказм, как желание скрыть истинные мысли и нежелание отвечать на неудобные вопросы. — Тебе весело? Мы тут волнуемся, а он шутки шутит, — Димка картинно закатил глаза. Веселюсь как в последний раз… — У меня завтра операция, нужно было сделать много вещей: в основном бюрократия, но времени отнимает много, — конечно, он был не до конца честен с друзьями, в субботу ему просто захотелось погулять, и он вышел из дома в четыре утра, наслаждаясь утренней свежестью апреля, и ходил почти до багрового заката. Антону казалось, что у него открывается второе дыхание для всяких мелочей, вроде встречи холодного рассвета на берегу залива. — Тебе не хочется поделиться с нами, например, переживаниями или волнениями? — Сергей понимал, что ходит по тонкому льду, который уже покрывается сеточкой трещин, поэтому поспешил быстро добавить. — Они у всех есть, просто ты никогда не рассказываешь, может, тебе это сейчас необходимо. — Спасибо, огромное спасибо, — слова Шастуна прозвучали искренне, они и были искренними, но друзья вряд ли поняли его, реши он раскрыть свои самые мрачные мысли. — Ваша забота очень важна для меня, просто я не знаю, что рассказать, пока врачи ничего не говорят, а гадать на кофейной гуще я не научился. Он улыбнулся и перевел взгляд на математика, который эту улыбку успел увидеть. Попов нахмурился еще сильнее, прибавляя этим внешне пару лишних лет, теперь ему начинало казаться, что Шастун сходит с ума, потому что улыбаться накануне операции — странно. Разве нет? Ляйсан говорила, что Антон может быть подавлен или напряжен, а он вваливается в кабинет и начинает ворковать с друзьями, словно все в порядке. — Молодые люди, попрошу вас быть тише, — именно в этот момент прозвенел звонок с урока, и девятый класс начал неспешно подниматься со своих мест, лениво переговариваясь. — Задержитесь на перемену, чтобы на классный час не приходить, — все послушно сели обратно, радуясь, что оставаться после занятий не придется и можно уйти домой пораньше. Попов оглядел учеников с пониманием ограниченности времени. Подростки не слишком сильно младше его самого, но выглядят такими детьми за некоторыми исключениями. Если хорошо приглядеться, то, скорее всего, можно увидеть розовые очки, сквозь которые мир кажется добрее и лучше. Учитель улавливал их жизнерадостные взгляды, светящиеся желанием жить на полную катушку. Мгновение задумчивости прервалось, когда Арсений наткнулся на взгляд Шастуна, в котором под видимой заинтересованностью в происходящем скрывалось безразличие, оно в момент отрезвляло не хуже холодного душа: — Встаньте, пожалуйста, кто не в школьной форме, — всего пять человек поднялись со своих мест. Все остальные за неделю привыкли к таким проверкам. Арсений спросил каждого о причине отсутствия формы. Нет, он не был придирчивым или излишне строгим, но ему самому неприятно выслушивать от директора, что его класс выглядит хуже всех, хотя сам учитель так не считал. Мужчина прекрасно понимал, что в таком возрасте сложно требовать от подростков покладистости, горячее бунтарство и максимализм текли вместо крови по их венам. — Садитесь, — Попов посмотрел на часы, радуясь, что укладывается в рамки перемены. О том, что следующий урок еще не скоро напоминали громкие крики в коридоре, будто там кто-то дрался, хотя за дверью кабинета, скорее, происходило нечто веселое. — Вы меня не спросили, — Шастун так и остался стоять, отказываясь понимать причину такого игнорирования, ему даже было как-то обидно, что Арсению не важно, почему он не в форме. — Антон, я сказал садиться, — на это ученик поднял бровь в вопросительном жесте, но сел, не имея желания пререкаться. — Так же напоминаю, что прогулы не позволяют вам в полной мере готовиться к экзаменам, а сейчас ваша задача — сдать их. — Давайте спросим у Шастуна, где он пропадает? — кто-то с первых парт решил посмеяться над Антоном, но шутник выразил общий вопрос, и все смотрели на Попова, ожидая его реакции. Даже порывистый ветер за окном стих, желая послушать учителя. — Я не переходил на личности. Если Антон Шастун не посвящает вас, почему он пропускает, то, очевидно, это не ваше дело, — спокойно ответил математик, но внутри он негодовал из-за абсолютно бестактных детей, которые пытаются удовлетворить свое любопытство подобным наглым образом. Антон удивился: неужели Попов защищает его? Но тогда его мотивы остаются загадкой для парня, ведь учитель еще недавно напирал на него с похожими вопросами, а сейчас даже не ругает за пропуск целой недели. — Последнее на повестке дня и разойдемся. В четверг пробник по математике, по возможности быть всем обязательно, — он обвел класс суровым взглядом, который не обещал ничего хорошего тем, кто не придет. — Это не моя прихоть, пробник спустили в школу из более высоких инстанций. Будем готовиться на уроках, но я вас прошу и самим не запускать материал, который сложен конкретно для вас. Скоро должен прозвучать звонок, а значит, класс может идти на все четыре стороны. Попов жестом указал на дверь, приглашая всех убираться из его кабинета. Антон решил не задерживаться для разговора с учителем, потому что не знал, что сказать, да и Арсений Сергеевич не был настроен для очередного витка их светских бесед, всем незаинтересованным видом показывая, что желает остаться один. Учебный день ужасно утомил и без того уставшего парня: на каждом уроке его спрашивали, стараясь поставить оценку столь редкому гостю этого заведения. В итоге семь уроков — шесть оценок, и все положительные даже несмотря на полное отсутствие подготовки. Хотя учителя видели, что отвечает на вопросы Антон сходу, поэтому некоторые занижали, но сейчас отметки в журнале — это последнее, что волновало Шастуна. Дома мама в полной темноте встретила его на кухне, нервно теребя салфетку в руках. С размаху юноша ударил по выключателю, и желтый свет залил маленькую комнатку. — Антон, я завтра днем уезжаю в командировку на три дня, — женщина только сегодня узнала новость и даже готова была отказаться от поездки в столь неудачные числа, но она знала, что сын будет недоволен, если из-за него нарушатся ее планы. — Почему так поздно предупредили? — парень нахмурился и сел за стол рядом с матерью, мягко забирая истерзанную салфетку у нее из рук. — Коллега заболела, меня вместо нее отправляют, — Катерина сделала еще один глоток кофе, который превратился в холодную жижу еще час назад. — Я волнуюсь, как ты тут один после операции будешь. — О, об этом не беспокойся. У меня по-прежнему две руки, — Антон ухмыльнулся своим мыслям. — А вот для выписки мне нужен взрослый. — Я завтра позвоню кому-нибудь, чтобы помогли тебе, — сказала мама, и юноша даже не сомневался, что кто-то из подруг матери согласится просто приехать за ним. — Хорошо, я тогда пойду отдыхать. — А ужин? — Катерина последнее время беспокоилась за отсутствие аппетита у сына, но насильно заставлять есть взрослого парня она не могла. — Я съем яблоко, мне нельзя жирное сегодня вечером, — Антон поднялся из-за небольшого стола и вышел в желтый коридор. В своей комнате Шастун попытался расслабиться и даже ненадолго уснул, но сон был тревожный и не принес никакого облегчения, только голова тяжелее стала и теперь постепенно заполнялась тягостными образами его будущего. Свет от фонаря белыми дорожками прокладывал свой путь по темной комнатке, выхватывая очертания отдельных предметов. Антон встал около окна и невидящим взглядом осматривал двор, будто пытаясь все запомнить таким. Завтра все будет не так как сегодня, и это уже не просто фигура речи. В его «завтра» будут глубокие шрамы, ограниченная подвижность и боль. Не важно тупая или острая, но он не любил боль. Ему было неприятно даже после лазерного удаления, это вызывало дискомфорт и ощущение тревоги, а ведь это всего лишь кожа, которую нужно оберегать, а не уродливо полосовать будто это британский флаг. Пора признаться — ему страшно. Страшно менять свою жизнь, когда ты этого совсем не хочешь, страшно, что не успел сделать так много, страшно перестать быть собой, страшно терять дорогих людей, которые могут отвернуться, не справившись или не вынеся твоей боли. Антон признавал свои страхи, как и беспомощность. Сам не понимая зачем, парень взял телефон со стола и зашел в инстаграм. Пальцы сами собой нажали на профиль Попова. Захотелось написать ему, успокоить — скорее себя, чем учителя — и сказать, что все будет хорошо. Но врать не хотелось, поэтому он написал первое, что пришло в голову. 01:12 «Арсений Сергеевич, Я завтра в школу снова не приду. Жаль, что вам все равно» Учитывая позднее время, Антон не ждал ответ. Само сообщение сразу после отправки показалось ему детским и наивным. Зачем, спрашивается, написал? 01:15 «Я тебя завтра и не ждал. Но мне не все равно, я за тебя волнуюсь. А.П.» Уведомление заставило парня вздрогнуть от неожиданности. Слова приятно отозвались внутри, хотя были не до конца понятны. Он никогда не допускал, что Попов может обратить на него внимания и тем более испытывать какие-то чувства, помимо раздражения, по отношению к нему. 01:17 «Спокойной ночи, Арсений Сергеевич, Не знаю, зачем написал. Наверно, это просто привычка с каникул» 01:17 «Спокойной ночи. Мне нравится получать твои сообщения. А.П.» Теперь уже была очередь Попова жалеть о написанном. Он не хотел переходить черту ученик-учитель, пока является частью этой черты, пока Антон сам не решится, если решится вообще, но Арсений знал о завтрашней (хотя учитывая время уже сегодняшней) операции, поэтому хотел поддержать, не вызывая подозрений. Переписка немного успокоила Шастуна, и хотя мысли о будущем все еще не покидали его голову, он смог уснуть и спать почти до будильника, что было редкостью в последние дни. Учитывая, что есть нельзя, а пить не желательно, утром Антон потратил минимум времени, чтобы собраться. Он был молчалив и погружен в себя, поэтому мама даже не стала с ним говорить — он бы все равно отвечал невпопад. Шастун как-то не озаботился сбором вещей в больницу заранее, поэтому делал это прямо утром, уже осознавая, что точно что-то забудет. В больницу он прибыл даже раньше восьми. Тут же у него взяли кровь, а затем отвели в просторную палату с широким дверным проемом, сказав переодеться во что-то свободное. В палате было четыре кровати, хотя кроме Шастуна лежал только один человек. Рядом с каждой кроватью стояла низенькая тумбочка, собственно, довольно минималистичный дизайн — парень даже улыбнулся своим мыслям. Окно с толстыми большими стеклами выходило во внутренний двор, не радующий своей серостью и слякотью, придавая месту еще большего уныния. Его сосед, довольно пожилой мужчина, еще спал и, кажется, чувствовал себя не очень хорошо, судя по хрипам, периодически появляющимся, в его груди. Вся эта обстановка несколько давила на парня, и он решил немного отвлечься и порешать задания к экзамену. Странно, но это помогло, поэтому медсестра, позвавшая его по имени и сказавшая, что до операции осталось двадцать минут, удивила его. — Укол в ягодичную мышцу, — ровно сказала девушка. Шастун смутился, но это чувство быстро отпустило его, в конце концов, у медсестры такая работа и ей точно все равно. Что бы это не было, но постепенно все тревоги отпустили Антона, мысли казались далекими и нереальными, прыгающими по кругу. Двигаться тоже стало трудновато: тело плохо ощущалось в пространстве, а мышцы отказывались подчиняться в полной мере, создавая эффект потери своих конечностей. Еще через пару минут потянуло в сон или, хотя бы принять горизонтальное положение. Шастуну очень понравился эффект от укола, лениво он представлял, что примерно так же чувствуют себя наркоманы после дозы, но не был уверен из-за отсутствия опыта. — Снимай футболку и все украшения и выходи в коридор, — голова была словно набита ватой, поэтому Антон несколько раз прокрутил в голове слова, прежде чем понял, что от него хотят. У него очень медленно получалось делать даже такие простые вещи. Парень думал, что не простоит в коридоре и пяти минут — просто сползет на пол, но ему было все равно. Однако его мысли не подтвердились, стоило выйти, как ему помогли лечь на каталку и прикрыли одеялом, чтобы не замерз. Потолок с трещинами в побелке не спеша проплывал перед глазами, которые уже начали слипаться. Только громкий дребезг колесиков мешал полностью уснуть. Больничный коридор казался Антону бесконечно долгим, а когда они остановились, ему все еще казалось, что его куда-то везут. Нехотя он приоткрыл глаза, силясь понять причину остановки по дороге на другую сторону сознания. Каталка остановилась около блестящего лифта, который с тихим шумом открылся, обнажая просторную кабину, залитую болезненно белым светом. Парень зажмурился от рези в глазах, а когда открыл их, они уже были на первом этаже, в крыле, где не было окон, только крашеные стены, в напоминание, что выход отсюда только один. Ему помогли перелечь на высокий стол и тут же зафиксировали руки на специальных подставках, чтобы он не совершал непроизвольные движения. У Антона выдалось время оглядеться, хотя его уже не особо беспокоило, где он находится и, что с ним будут делать. Полупустая операционная с кучей людей, яркий свет бьет сверху прямо по глазам. Никто не обращал на парня внимания, хотя все они здесь были из-за него, но занимался каждый своим делом. В общем, ничего приятного, но как-то обыденно, несмотря на первый опыт Антона в операционной. — Антон, — нежный знакомый голос прервал рассуждения, — сосредоточься на моих словах. Парень поискал глазами Ляйсан и нашел ее около своей правой руки. Сосредоточиться оказалось сложно, мысли так и норовили обратить внимание на что-то незначительное, а глазам хотелось просто закрыться, а не наблюдать за врачом. — Сейчас мы в вену введем наркоз, и ты начнешь постепенно засыпать, хорошо? Антон чувствовал, что скоро заснет без всяких наркозов. Что ему там вколола медсестра? Чтобы кивнуть потребовалось максимально сконцентрироваться. Его голову повернули, чтобы он не видел манипуляций, а в вену на руке что-то вкололи. Антон задумался о том, что смысла вращать его башку туда-сюда — нет, он бы не испугался в таком состоянии увидеть иглу, прокалывающую кожу. — Это пока что катетер, — успокоила его девушка. — Когда я тебе скажу, ты должен начать медленно считать от десяти до единицы. Антону уже ничего не хотелось, он просто лежал, даже не понимая тепло ему или холодно, словно овощ на грядке, за которым тщательно присматривали. Даже мысль, что он может не очнуться, не пугала, наоборот, он чувствовал полное умиротворение. — Начинай считать, — его вену начало немного распирать, хотя он не придал значения. — Вслух, Антон. — Десять, — не слишком ли тихо? Интересно, мама уже уехала? Какой сейчас урок в школе? — Девять, — возможно, он делает это быстрее чем нужно. Он точно очнется? — Восемь, — он уже не чувствует конечностей, глаза держатся только чуть открытыми. — Семь, — кажется, он не сможет досчитать до конца или это не обязательное условие? — Шесть, — это последнее, что Антон сумел произнести, и то с огромным трудом: язык прилип к небу. Веки налились свинцом, и он почувствовал огромное облегчение, что больше не находится в операционной — теперь он в своей голове. Ему ничего не снилось, только яркие цветные круги мелькали перед глазами. Антон в какой-то момент попытался открыть глаза, но у него не получилось. Где-то в глубине сознания он чувствовал, что он накрыт, но ему ужасно холодно, а пальцы немеют. Неужели его привезли в морг? Вместо ожидаемого страха пришел нездоровый интерес, но и он быстро потух. — Холодно… — полушепотом, в полном бреду произнес Антон. Парень не услышал ответ, но почувствовал как второе одеяло накрывает его сверху, даря облегчения. Он опять погрузился в полусон-полубред, желая оставить реальный мир хотя бы ненадолго. Ощущение времени полностью покинуло его, поэтому, когда новая мысль скользнула в сознание, он постарался ее сформулировать: — Пить… — во рту пересохло, а жажда мучила слишком сильно, однако никто не постарался облегчить его страдания. Антон повторил просьбу, стараясь сипеть громче. — Воды. Глаза, залитые раскаленным металлом, все также не открывались, но он уловил суетные голоса, хотя и не понял смысл. Ко рту поднесли ложку, и Шастун сделал огромное усилие, чтобы приоткрыть его. Воды оказалось ничтожно мало, и она была теплая, только дразня его и не давая облегчение. Что за садисты здесь работают? Еще немного подумав об учебе, друзьях, маме и Арсении Сергеевиче, Антон опять провалился в сон, тихо постанывая, еще не понимая из-за чего. Следующие слова он произнес уже не контролируя себя, голос громче не стал, а бессвязная речь давалась с трудом. Теперь он понимал, почему из его горла периодически вырываются звуки: — Больно, мне больно… — в этот раз он не просто услышал ответ, но и понял его, хотя все еще не отдавал отчет, что все происходит в реальности. — Сейчас спрошу у врача можно ли тебе обезболивающее вколоть, — вернулся голос через пару минут, но уже ничего не говоря, просто сделал укол. Боль несколько отступила, и Антон опять уснул. Наверно, проспал он довольно долго, потому что следующее пробуждение было полностью осознанным. Антон наконец открыл глаза и попытался понять где он. Это было довольно сложно, потому что из всей больницы он знал только свою палату и операционную. — Хочешь сесть выше? — кажется, это тот же человек, что поил его и делал укол, наверно, укрывал тоже он. — Спасибо, — «за все» он не сказал этого, но был услышан. Полная женщина хмыкнула, но ничего не ответила, кладя подушку ему под спину. Его голос хрипящими звуками резал воздух, от чего захотелось поморщиться. Антон осмотрелся: он лежал в большой палате с белыми ширмами. Шастун видел всего несколько человек, но все они или спали, или просто лежали не двигаясь. Если эти люди чувствовали себя также как и он, то ничего удивительного. Оставалось надеяться, что своим беспокойным поведением в бреду Шастун не сильно тревожил братьев по несчастью. Ему было жарко, и парень сразу нашел виновника — второе одеяло. Антон нахмурился, понимая, что весь его бред в бессознательном состоянии не был сном, и стало немного стыдно, что он так разнылся во время выхода из наркоза. Юноша попробовал повернуться, чтобы лучше рассмотреть помогавшую женщину, но шею, руку и даже почему-то спину прошибла резкая боль, что он не смог сдержать стона, вырвавшегося сквозь сжатые зубы. — Без резких движений, обезболивающее уже перестает действовать, — это точно, кожа на шее словно была одним сплошным пожаром, натянута как тетива на боевом луке. Хотелось найти кусок льда и подарить облегчение самому себе, но, наверно, ему бы руки оторвали за подобное антиврачебное кощунство, поэтому он просто старался дышать ровнее и глубже. — Когда можно вернуться в свою палату? — Можно и сейчас, только, если пообещаешь не вставать до вечернего укола, — медсестра недовольно посмотрела на Антона, когда он попытался покивать головой, тут же понимая свою ошибку — все-таки к боли еще нужно привыкнуть, теперь она пропитала его жизнь. Чтобы он ни попытался сделать, придется прикладывать усилия и думать, прежде чем двигаться. Слабые ноги держали с трудом и дрожали, грозясь подкоситься. Пол казался бесконечно далеким, а конечности не ощущались частью тела и жили своей жизнью, поэтому оказавшись в плену прохладного постельного белья Шастун облегченно выдохнул, представляя, каким подвигом будет завтра добраться до дома. Тяжелая голова только коснувшись подушки отказалась думать, мозг снова попросился спать, и Антон решил ему не отказывать, давая передышку извилинам. Проснулся он от ощущения, что его кровать наклонена в одну сторону, и он скатывается в обрыв. Не открыв глаза, парень рывком сел, тут же миллион раз пожалев об этом: боль с каждым часом становилась сильнее, хотя была вполне терпимой. — Аккуратнее, — тембр и интонация, которые Антон узнает из тысячи. Распахнув глаза, он жадно впился в знакомое до черточки лицо. Оно выражало обеспокоенность и волнение, пока его обладатель поправлял одеяло на слишком резвом парне. — Господи, — вырвалось против воли Шастуна, то, что он видел, заставляло его усомниться в трезвости своего рассудка.