Мухи

Маме стало хуже. Эта мысль проснулась раньше самого Мишки, тревожно забилась на самом краешке сознания. Мишка потянулся к выключателю, зажмурился было, когда свет резанул по глазам, но тут же пересилил себя. Если проснуться, тревога отступит. Самую малость, но всё-таки… Он побрел в туалет, едва не наступил на подсохшую лужицу рвоты. Открыл встроенный шкафчик, надел перчатки из вонючей желтой резины, вооружился бутылкой хлорки. Сначала собрать всё газетой, выбросить в пакет, потом полить хлоркой, стереть тряпкой, снова полить, снова стереть, потом прополоскать тряпку в ведре, смыть хлорку, вылить воду в унитаз, его тоже залить хлоркой, смыть два раза, пакет завязать — перед этим снять перчатки, они слишком большие, в них узел не завяжешь. В комнату мамы вели следы с многократно повторенным отпечатком рвоты. Она вступила в лужу и размножила ее, разнесла по всему дому, и теперь снова надевать перчатки, брать новый пакет, рвать на куски газету… Наконец с уборкой было покончено. Мишка пошел в ванную и долго, до боли тер руки щеткой, смывая запах резины и талька. Наконец сдался, выключил воду. Нужно собираться в школу. Рюкзак, учебники, физкультурная форма. Завтракать некогда. Через пять минут выходить. — Мам, давай врача, — сказал Мишка, заглядывая в комнату. Мама повернулась к нему — медленно, чтобы не разбудить боль. — Нельзя. Мишка и сам это знал. Если маму заберут в больницу, его тоже заберут, и на этом всё кончится. Нельзя врача. Нельзя никому говорить. Надо потерпеть, потом маме станет легче. В школе не знали. Мишка умел хранить секреты. Когда мама болела, он делал уроки тщательнее, за одеждой следил неукоснительно, старательно наглаживал брюки и рубашки, чтобы никому в голову не пришло, будто о нем не заботятся. Мама справляется. Всё хорошо. Не надо его забирать. — Возьми карточку, Миш. Всё сразу не снимай, чтобы не отняли. Только на хлеб и молоко. И зелени купи, полезно, суп надо… — Хорошо, мам. Я пойду, а то опоздаю. Точно врача не надо? Мама отвернулась к стене, слабо помотав головой. По комнате скользили косые лучи утреннего солнца, и в них кружилась многодневная пыль. Надо прибраться. — Мам… — Дай поспать, Миш. Дни шли. Маме лучше не становилось. Она всё чаще не успевала дойти до туалета, и теперь пол устилали газеты. Так было проще. В доме поселились мухи. От них не спасали ни противные липучки, ни спреи, ни сетки на окнах. Казалось, они питались маминой болезнью, процветали в ней, множились и жирели за ее счет. Мишка несколько раз порывался вызвать скорую, но мама его останавливала. Врачи не лечат, они только сдерут деньги, которых и так кот наплакал. — Если бы твой отец платил нормальные алименты… Мишка молчал, почему-то чувствуя себя виноватым. Мама часами ругала и проклинала его отца, а потом вдруг резко меняла тон: — Если что, ты ему позвони. Пусть заберет тебя. И Мишка кивал, зная, что не позвонит. Ни за что. Убирал за мамой, варил ей супы и каши, надеясь, что от этого ее живот наконец перестанет болеть. Делал домашку, заткнув уши, чтобы не слушать мамины стоны и жужжание мух. Бежал в школу, отсиживал уроки, плелся домой. Комкал в руках бумажку с номером отца, порывался ее выбросить, вместо этого прятал под подушку. Обещал себе, что просто вызовет скорую, не предупредив об этом маму. Не решался. Искал признаки выздоровления, верил, надеялся. Мама всё чаще говорила сбивчиво, перескакивала с темы на тему, будто и не замечая, что Мишка ее слушает. И он всё чаще незаметно выскальзывал из вонючей спальни, спасался в собственной до блеска отмытой комнате, затыкал уши, пытаясь силой воли переместиться в будущее. Когда-нибудь маме станет лучше, всегда ведь становилось… Снова наступило утро. Мишка вышел в коридор, оглядел чистые газеты и обрадовался. Наконец-то! Приведя себя в порядок, он сварил манную кашу, сделал бутерброд, налил в чашку яблочного сока, поставил всё на поднос и отнес маме. Оказалось, что газеты в коридоре были чистыми потому, что мама на этот раз даже не встала. Мухи обсели ее загаженную постель и омерзительно потирали лапки. Мишка поставил поднос на тумбочку, понимая, что сейчас сломается. Маму нужно помыть, постель — перестелить, грязное белье — постирать… Он опоздает на уроки, у него потребуют объяснений, всё разрушится. Все его старания были зря. Мишка попятился, вышел в коридор, закрыл за собой дверь, пытаясь не думать о маме. Сейчас надо сходить в школу. Завтрак он приготовил, мама поест, если сможет, а потом надо будет заняться уборкой. Потом. После школы. Домой Мишка шел медленно. Считал столбы, водил пальцами по прутьям забора, останавливался и тщательно завязывал шнурки. Наконец всё же дотащился до подъезда, нехотя выудил ключи. Проигнорировал лифт и пошел по лестнице, чувствуя себя предателем и трусом. Проклял маму за эти мучения, тут же проклял и себя за вспышку ненависти. Повернул ключ, вошел в прихожую. — Мам? Прошел по коридору, по нетронутым газетам. Открыл дверь. В глаза бросился поднос с нетронутым завтраком. В нос ударила вонь. Мама лежала в той же позе, что и утром, а мух стало больше, они были везде, они увидели Мишку и кинулись к нему, обсели, поглотили, набились в рот и в уши, он закричал, побежал, закрываясь руками, но спрятаться было негде.