Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

Я никогда не думал о том, чтобы танцевать в балете. Однако школьная программа требовала, чтобы, помимо основных уроков, каждый ученик, начиная с текущего года, выбрал себе какой-нибудь кружок. Время на раздумья и выбор официально не нормировалось, но считалось, что если ты протормозил до конца зимы — это нарушение хорошего тона. На таких смотрели косо не только педагоги, но и одноклассники, «нерешительных» считали… как бы это сказать, людьми без стержня, слюнтяями, неспособными выбрать собственное призвание. Поскольку сейчас на дворе стояла предпоследняя неделя года, я не слишком торопился… в отличие от мамы. Она горела энтузиазмом и, как-то раз, придя домой, предложила мне пойти в «специальную балетно-театральную секцию» — причём, заниматься вместе. Что же, я был не против. На самом деле, подозреваю, я именно из тех «слюнтяев», у которых нет тяги к определённому хобби, и которые, что ни выбери, ко всему относятся ровно. Впрочем, балет — чем он хуже, например, авиамоделирования или боевых искусств? Я согласился. В тот же вечер мы оделись и пошли в местный культцентр. Меня несколько удивило, что мы не берём с собой никаких принадлежностей — ни спортивных костюмов для переодевания, ни даже сменной обуви. Должно быть, подумал я это ознакомительное занятие — посмотреть, послушать и уйти. Жаль, конечно. Когда я берусь за что-то — я предпочитаю всё-таки заниматься плотно, чтобы осваивать новые навыки и не уходить с ощущением, что время потеряно зря. В культцентре было малолюдно по позднему времени, свет уже гасили — из экономии. Мы прошли по пустому холлу до раздевалки, и здесь я слегка заколебался — пустых шкафчиков было дофига, но я не понимал, насколько мне раздеваться. — Ма… а носки снимать, или так? — обернулся я и обомлел — мама стояла передо мной в одних гетрах и бюстгальтере. — Всё снимай, — ответила она с улыбкой — мне бросилось в глаза, что всю дорогу, и особенно сейчас, она выглядит как-то странно: на щеках пунцовые пятна, глаза блестят, дыхание учащённое. Отвернувшись, она принялась расстёгивать бюстгальтер и, обернув голову, пояснила: — Это специальный балет, берущий начало из традиций южного храмового танца. Здесь тренируются в голом виде, и… ещё многое другое может показаться тебе необычным. Южный храмовый танец? Я примерно понял, о чём речь — в последнее время страну наводнили всякие учителя, торопящиеся открыть тёмному горожанину тайны духовности древней Шамбалы и средневекового Эльдорадо. Должно быть, это тоже какой-то гуру… В душу мне буквально дохнуло пьянящим запахом благовоний, волшебных водопадов и пыли со свитков мудрости. Что же, если надо раздеться — придётся через это пройти. Мама раздевалась небыстро — плотный пятнистый материал гетр лип к икрам и его приходилось буквально выворачивать наизнанку, как кожу линяющей рептилии, поэтому я легко обогнал родительницу. От наготы у меня моментально «встало», так что мне пришлось в смущении прикрыться руками. Даже не знаю, как я буду — в зале… Мама уже была почти голая и наклонялась, стягивая гетры с ног. Когда она делала это — я замечал между её ягодиц необычный блеск, словно от металлической кнопки, а в промежности — что-то розовое. Странно, разве она не должна быть обнажённой? От неё, вдобавок, странно пахло. Не только особым, бударажащим и пьянящим запахом тёплого тела (мама не пользуется парфюмом, я аллергик). Был ещё странный солоноватый «привкус» чего-то очень интимного и женского, чему я не мог подобрать названия. Весь воздух раздевалки казался наэлектризованным. Она обернулась ко мне, глядя странным, тягучим и пустым взглядом, и я увидел, что не только щёки её красны — пятна пылающей кожи выделялись на грудях, слегка увядших от возраста и плечах. Всё это было трудно уместить в голове — я первый раз видел маму полностью без одежды, откуда мне знать, что странно, а что — как надо? — Мама, а это что? — спросил я её, подойдя и коснувшись розовой штучки под лобком. — Это… — ответила она и замолкла, стиснув зубы, кажется, выдавливая звуки с шипением, — это я должна тренироваться… Даже когда хожу по улице… Чтобы мышцы крепли… — Какие мышцы? — я не понял, мама промедлила с ответом, но тут, на её счастье, в раздевалку вошла ещё одна девочка — стройная, как спичка, в чёрном, с тугой толстой и туго затянутой косичкой. Я едва успел прикрыться снова, но она, безразлично скосившись на меня, принялась разоблачаться. Вот она скинула и повесила шубку, стянула юбку и топ, оставшись в трусиках и бюстгальтере, вот стащила трусики… Новый запах — такой похожий на мамин, но горьковатый. Долой бюстгальтер — груди, упругие, как у козочки, и явно ещё не достигшие своего максимального размера, свободно качнулись. Девочка не придавала значения моему присутствию — верней, только один раз скосилась, хмыкнула — мол, видали таких — и пошла к дверям в зал, выступая ножками так, словно танцевала по лезвию бритвы. И голенькая. В одних серёжках с камнем-кровавиком и колечках на пальцах. — Это Лейла, — сказала мама с нежностью, — твоя сегодняшняя напарница. Что? Да я же взорвусь, если с такой придётся находиться рядом! — Не волнуйся, — мама словно прочитала мои мысли, приобняв меня под плечи и чуть пошатываясь на ходу, она поощрила меня идти в сторону светящейся по контуру двери. — Здесь над тобой не будут смеяться, здесь всё естественно… Если хочешь кончать — кончай… Только не мастурбируй… Экономь силы… Я задохнулся. Мы никогда, ни словом не говорили с мамой о мастурбации — это была запретная тема. Впрочем, я был уверен, что даже если кончу три раза — мне не хватит. И сейчас я даже не знал, чего больше мне хочется — потрогать грудь, касающуюся моего плеча, или снова увидеть Лейлу. Просто хотя бы увидеть! Мы зашли в зал, и я увидел стайку обнажённых девочек, которые под присмотром одетых молодых людей тренировались садиться в продольный шпагат. Всё бы ничего, но садились они на искусственные члены, торчащие через равные промежутки на полу. Некоторым не удавалось достичь выпрямления ног «в ниточку», тренеры помогали — давя на плечи и усаживая девушек силой. Ученицы, похожие на стайку разномастных бабочек — с разным цветом причёски, длиной волос, комплекцией тел, воспринимали происходящее весело и ненапряжно — они щебетали и пересмеивались, а если и кривились от болезненных ощущений, то тут же прыскали от смеха или отпускали комментарий — те из них, которые до меня долетали, звучали весьма «солёно». Лейлу я увидел тоже — она стояла в сторонке, не при деле, и явно нервничала, порываясь по привычке прикрыться. Увидев нас, главный тренер подал знак, девушки принялись подниматься, с чмоканьем отдирать от пола фаллоимитаторы — как оказалось, те были всего лишь на присосках — и цепочкой уходить в раздевалку, неся их в руках. Тренеры удалились через другую дверь. Когда дверь закрылась и шум голосов стал глуше, свет щёлкнул и сменился приятным интимным полумраком. Зазвучала негромкая романтичная музыка. К нам неторопливо подошёл статный высокий мужчина в костюме-тройке, но — с муслиновым плащом-накидкой на плечах, напоминающим расцветкой не то цыганский халат, не то восточное сари.