Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

Мы прошли в другое помещение, поменьше, и тёмное. — Как тебе наша секция? — поинтересовался Олег невозмутимым голосом — чувствовалось, что его совершенно не обеспокоит моя критика, скорее, это мне надо беспокоиться о том, чтобы сказать что-нибудь не то. — Я и подумать о том, что такое существует, не мог, — честно сказал я. — И о том, что твоя мама такая блядь? — подсказал Олег, в ответ на что я кивнул, — Что ты можешь теперь развлекаться с ней дома, как хочешь, спать с ней в одной постели голым, но не целомудренно, как в детстве, а забираться на неё с любого конца? И она будет бессловесно подставлять любую свою дырку любимому сыночку? — я снова кивнул, хотя, всё менее радостно. — Она не всегда была такой, — улыбнулся Олег, подзывая мою маму. — Когда она явилась сюда полгода назад, то была закомплексованной дурой. Скажи, ведь правда? — тренер ущипнул маму за сосок, заставив чуть дрогнуть. — Правда, Учитель, — кивнула мама, выглядя так, словно собирается заплакать от раскаянья. — А сейчас ты сучка из сучек, и заправишь в рот, пизду и зад не только юный горячий хуй своего потомка, но и хуи тех, кого он тебе велит? — Олег провёл пальцами по губам моей матери и засунул один ей в рот. Было видно, как он гладит её по языку, а мама — млеет. — Я буду счастлива, как никогда в жизни, — молвила мама, едва её рот освободился. Олег снова взглянул на меня и переспросил: — Ну и как тебе это? — Волшебно, — ответил я. — Но… меня коробит, что вы называете женщин сучками и блядями. Я уважаю их и люблю свою маму. Мне нравится Лейла. Они — люди, самые лучшие люди, каких я знаю, их смелость превосходит мою, и за неё я их готов боготворить… Если вы не считаете их равными, мне останется только откланяться и попытаться убедить уйти отсюда. Я ожидал, что на меня обрушатся громы и молнии, но Олег только склонил голову, как бы наблюдая невидимого жучка на матах, и почесал пальцем губу. — Называя храмовых жриц сучками и блядями, грязными дырками, хуесосками, спермоприёмницами, — сказал он мне совершенно обыденным, лишённым агрессии и обиды голосом, — я использую термины, которые испокон веков нравятся мужчинам, приходящим посмотреть храмовый танец. Мы не перевоспитываем, мы возбуждаем. И если ты хочешь к нам, тебе тоже придётся полюбить всю соответствующую лексику, научившись называть своих возлюбленных и напарниц так. Ты слышал такое выражение — «чувство собственной важности»? — Примерно, — ответил я. — Что это? Чем опасно? — Это страх потери лица. Он заставляет спускать на душевные терзания те силы, которые можно вложить в любимые дела. — Достаточно верно, — кивнул Олег, — Так вот, тебе придётся приучиться, что чувство чужой важности — это тоже плохо. Названия не имеют веса и ты не можешь сделать девушку ни хуже, ни лучше с их помощью. Если я тебя назову дураком — ты поглупеешь? — Я… — я задумался, сев, — Я могу начать комплексовать и на самом деле поглупею. — Тоже верно, — подтверил тренер. — Но если вы все одновременно избавитесь от привязанности к словам, начнёте обращать внимание не на них, а на суть — разве это не решит проблему? Я задумался. — Наверно. — Тогда — подойди к своей мамке, возьми её за титьки, оскорбляй и садируй, пока тебя не начнёт это веселить. Не волнуйся, она не обидится. Она на тысячу футов выше тебя по уровню. — Мама? — я вопросительно и растерянно взглянул на родительницу. — Да, сынок, — кивнула она, говоря тихим и севшим голосом. — Ты действительно этого хочешь? — Так, как более ничего в жизни, — она улыбнулась криво, с глазами на мокром месте и подняла свои груди на ладонях, — Я хочу, чтобы ты истязал эти груди, которыми я тебя выкормила, чтобы ты взял меня за пизду, из которой ты появился. Чтобы ты доводил меня до оргазмов, имея самыми извращёнными способами. Чтобы ты называл меня подстилкой, отвратительной грязной дрянью, едва достойной целовать кончик твоего хуя, чтобы ты взял мою плоть и смешал её с говном, растоптал меня, выеб меня сам, швырнул меня своим друзьям, чтобы выебли они, по кругу и много раз, а когда друзья натешатся — сдал собакам и свиньям. Чтобы ни одного мига не проходило для меня без ебли. Пусть меня не останется. Это настоящее счастье храмовой бляди. — Мама, — сквозь угар похоти я ощутил укол недовольства от непостижимости этой глубины самобичевания. — Посмотри, я теку, — мама присела в похабной позе, раздвинув колени, и растянула пальцами половые губы, демонстрируя некий набухший выступ над ними. — Видишь, как я жажду тебя? Как я хочу, чтобы ты всё это со мной сделал? Но если ты не сделаешь так — я приму это как есть. Это ещё большее пренебрежение, мучающее меня, как ничто другое, я его заслуживаю и вынесу. — Вот это вот и называется — «безусловная материнская любовь», — негромко и довольно прокомментировал Олег. — Ну, что же ты? Неужели ничего не ответишь? — Мама, — прошептал я, захлёбываясь слезами, и бросился к ней в объятия. Меня обуревала нежность к ней — чисто человеческая, но я ощутил, что её пальцы делают нечто иное — пытаются заправить мой член во что-то податливое, мокрое и мягкое… И вполне удачно — член ушёл наполовину. Я не стал, конечно, этому дивному чувству противиться. — Ты справишься, — шептала мне мама, гладя по лицу и вытирая мои слёзы. — Ты мой самый любимый сыночек… Ну, давай, покажи мне моё место. Не стесняйся. И я решился. — Встань на четвереньки, — попросил я, что мама безропотно выполнила. На самом деле, мне просто хотелось хорошенько её изучить. Я провёл пальцами по пизде — и размазал собранный там обильный сок по её анусу. Огладил ягодицы — теряющие форму от возраста, но её несущие след былой природной силы. — Как тебе мои дыры для ебли? — спросила мама, замирая и задыхаясь. Я не ответил. просто ласково поцеловал её в попку. Потом стал подёргивать за грудки — по очереди, словно доярка, доящая корову. Они так прикольно тянулись и покачивались. — Мальчик мой, — прошептала мама, — Мой любимый мальчик… — Эй, ты что, не знаешь, как надо поступать с этой чванливой шалавой? — неожиданно раздался над нами звонкий знакомый голосок. Лейла вернулась. Она говорила без каких-либо эмоций, негромко. Однако, вслед за своей фразой девушка опустилась и со всей дури шлёпнула мою маму по ягодице, потом по другой, а потом — сунула ей кулачок между ног. Тот вошёл без подготовки и моментально, хотя, мама замычала и подалась вперёд, явно ощущая боль. — Видишь? Видишь? — спросила меня Лейла затем, с чавканьем вытащив руку и ища мои глаза своими. — Прищеми ей клитор, хотя бы. — Ты сама-то можешь так? — огрызнулся я. — Конечно, — безмятежно и хвастливо отозвалась танцовщица. — Хочешь проверить? — она откинулась, расставив ноги — голая, спортивная, гордая. — Можешь продрать все мои отверстия. Хуем, руками, самотыком, бутылкой, чем придётся. Я — не человек, я самка, я мешочек для семени с эластичными всегда готовыми отверстиями. — Стойте, стойте! — я схватился за голову. — У меня просто фантазии не хватит, чтобы всё это повторить за вами! — Может, тебе дать плётку? — участливо спросила Лейла, кивнув на маму. — Руки часто знают лучше, чем язык, как надо поступать с женщиной. — Да, избей меня, сынок, — заплетающимся языком подтвердила мама. Она выглядела так, словно выпила бутылку крепкого алкоголя, её вагина слегка кровила после кулака, но мама не обращала внимания и даже тихонько тёрла её, возбуждая себя и лаская другой рукой грудь. — Бей меня по моей блядской пизде, по ёбаной жопени, по задроченным руками алкашей сисям... — Не могу, — несмотря на немочь, я тоже ощущал себя пьяным от изобилия эмоций. — Может, в другой раз. — Оставляю это в качестве домашнего задания, — согласился Олег, — в конце концов, ты можешь пригласить какого-нибудь мужчину, который её побьёт и изнасилует, как козу драную… — У меня есть такой на примете, — с готовностью поддакнула Лейла. — Постараюсь справиться сам, — буркнул я, и услышал со стороны мамы тихие «ай! ай! ай!» — похоже, она кончала, стоя на коленях с разведёнными ногами, отклонившись назад, ускоренно двигая тазом и растирая своё кровящее лоно рукой. Зрелище было упоительным — я глядел, я пожирал его, как вкуснейший обед. Наконец, дёрнувшись пару раз напоследок и обмякнув, как морская звезда, мама подползла ко мне и нежно прижалась к моему бедру, обхватив за ногу. В её глазах было такое счастье, словно она получила всё, что хотела в жизни. И от неё пахло. О боже, как от неё упоительно пахло…