Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

Весна в этом году накатила, как обычно, стремительно — лишь плотная облачность задержала жаркие высотные ветра, смазав общую погодную картину и превращая обжигающее тепло небес в слякотные дожди. Тучи, висящие над городом большую часть года, стали ещё темнее — так, что день мало отличался от ночи. Тем не менее, у меня был повод ожидать, что «нетитульные расы» никуда из парка не делись, и более того, именно сейчас они активизировались. Весенний гон... — Мама, ты уверена? — спросил я у Зои, которая куталась в плащ, срываемый влажным ветром — в прорехах были видны голые ляжки. Она кивнула. Я связал ей руки за спиной. — На всякий случай — прощай, — тепло прошептала мама. И всхлипнула, глядя на меня с любовью и нежностью. — Да ну брось, — я приобнял её. — Я не дам заебать тебя. Ты ещё почувствуешь мой хуй между своих опухших половых губ. — Всё может быть, — мама потянулась по-кошачьи, пожимая плечами. — Быть заёбанной до смерти — это тот способ покинуть этот свет, о котором храмовая танцовщица может мечтать. — Не болтай, — я закрыл ей рот кляпом, шлёпнул её по ягодице и мы двинулись к аллее по грязи. Спуск развезло так, что тропа ничем не отличалась от обычной поплывшей земли. Приключения мы нашли быстро, и первые встречные заставили мою маму мычаще охнуть — это был один из наихудших вариантов. Группа «котанов» сидела на полуразрушенных останках парковых декораций и курила. Морось, оседающая на их мохнатые ушастые головы, явно не мешала им получать удовольствие. Большая часть из них курила, все носили подтянутую, практически утягивающую, неформальную одежду, отчего они казались крайне худыми. Я, однако, не льстил себе мыслью, что смогу убежать от них или обыграть «в ножички». Диаспора фелисов, выходцев с того-самого загадочного Юга, откуда, якобы, пришло и моё мистическое учение, крайне плохо поддавалась окультуриванию — всё бы им покуролесить, побузить. Ловкачество, абсолютное пренебрежение к порядку, генетически прошитый синдром гиперактивности — приводили к тому, что в своей массе они росли на улицах, в криминализованной среде, учились драться раньше, чем говорить, и… разумеется, редкая самка мало-мальски гуманоидного вида могла ускользнуть от их бешеного, неуёмного сексуального интереса. Ощущая щекотку сладкого предчувствия, я дёрнул за ремешок, понукая маму следовать за мной. Не знаю, делали ли они вид, что не замечают нас, или просто мы так сильно не вписывались в картину реальности — но реакция воспоследовала, лишь когда мы подошли почти вплотную. — О, что это за это за цыпа? — трое фелисов спрыгнули летящими движениями, один подошёл поближе. — Вот, мамку свою вам привёл, сдать в аренду хочу, — довольным голосом сообщил я, попытавшись шлёпнуть Зою по ягодице — не успел, её уже выдернули у меня из рук. Не теряя инициативы, я продолжил пояснять: — Делает всё — даёт в жопу, в рот, двойное проникновение. Сам дрессировал. Десятка в час — берёте? — Дитятко, — ответил самый главный котан, вставая между мной и мамой, — нас не волнуют ваши семейные дела, но нам ничто не мешает забрать её бесплатно. На сколько захотим. — Да-да. А тебя — оставить валяться в канаве, — подтвердил другой, крутя ус. — И благодари своего Создателя, если не с пером в боку, — кивнул третий. Все они — это тоже типичная черта фелисов — изъяснялись подчёркнуто цензурно и элегантно, хотя и с оскорбительными ухмылками. — Тогда я не приведу её снова. И других тоже не приведу, — столь же учтиво парировал я. Коты сразу стали как-то серьёзнее. — Альфонсом решил заделаться, что ли? — поинтересовался главный, приобняв маму и подёргивая её за сосок. — Тебя Лярвы не пустят. Но, поскольку тут Лярв пока нет… — он кинул мне монету и обратился к маме, — Он правду говорит, что ты умеешь? Мама не могла ответить с заткнутым ртом, поэтому она развела колени враскорячку и сделала несколько восхитительно-грязных подмахивающих движений, а потом повернулась задом и, сжав бёдра так, что половые губы выпятились, покрутила тазом — с таким энтузиазмом и спортивной ловкостью, что у меня дух захватило, как это красиво. — А так? — кот вытащил кляп у неё изо рта. — Выебите меня, — протянула мама с хрипотцой бывалой шлюхи, глядя на котов искоса. — Нет-нет, так не пойдёт, — кот взял её за подбородок. — Мы любим, когда человечица кричит и умоляет не делать с ней «этого». Придётся довести тебя до кондиции, — он сорвал с мамы плащ. — Какая-то ты староватая. — Зато у меня пизда нежная, — промурлыкала мама, слегка извиваясь всем телом. — Ну-ка, садись и повози ею по грязи, — промурлыкал фелис. — Грязь — это лучшая смазка для наших хуёв. Мама села на корточки, потом брякнулась в лужу и принялась, закусив губу, «ездить» промежностью по чёрной полужидкой жиже, которую создали на грунтовой дороге мотоколёса. Видя, что ей нравится, кот взял маму за волосы и рывком уронил вперёд, окунув в те же дождевые ручьи лицом. Когда она вынырнула, то задыхалась с безумным выражением, закрыв глаза — её соски, её живот, даже её ресницы были покрыты тёмным «киселём». Для полноты картины фелис наклонился и, грубо отодвигая её податливые половые губы пальцами, напихал слизи внутрь. — Ну, как? — спросил он нас обоих. Я просто кивнул. Мама покачивалась, смиренно позволяя развязать себе руки и закрепить за запястьях верёвки. Зачихали и взревели моторы котячьих мотоциклов-вездеходов — я поначалу не заметил их из-за сумерек и мороси. — Эй! Эй-эй, вы осторожнее с неЙ, — обеспокоенно протянул руку я, — она уже немолодая, ей бегать нельзя! — Не беспокойся, мы и не будем заставлять её бегать, — ощерился кот. Через десяток секунд я понял, что они имеют в виду, поскольку мото-монстры рванули вперёд и потащили мою маму по бурьяну и крапиве. Разумеется, она не могла бежать — только волочилась по земле, получая ссадины и ожоги. Звуки моторов стали затихать, и мне захотелось схватиться за голову — потому что я реально представил, что маму вот так вот сейчас увезут от меня навсегда и замучают в этом диком родео. Однако, мотоциклы где-то вдали сделали круг, а через некоторое время вернулись уже по аллее. Мама была мокрой, судя по расплывающейся на коже от царапин крови и льющейся с волос воды, её «помыли», прокатив по глубокому ручью. Она пыталась сжаться и тихо, неслышно за рыком моторов, скулила. — Ну, что, хочешь ещё? — крикнул, перекрывая грохот, кот. — Самка должна пахнуть кровью! — Нет! Нет, пожалуйста, выебите меня! — закричала мама, пытаясь принять позу покорности — грудями в грязь, попой вверх. Моторы взревели снова — и маму потащили снова, и я опять не успел понять, когда ей перевесили верёвки с предплечий на щиколотки... Но теперь её волокли расставленными ногами вперёд, прямо по зарослям крапивы, так, что вся набегающая жгучая и колючая растительность хлестала её по нежным местам. — Вот так мы развлекаемся, — пояснил мне стоящий рядом кот. — Нехило. Думаю, ей понравится, — оценил я. — Понравится? — усомнился фелис. Действительно, когда маму привезли, она могла только лежать, сжавшись… Но нет. Приподнявшись на подламывающиеся руки, она переползла на четвереньки — и начала дрочить. — На бревно, — скомандовал кот. Маму подняли за руки и за ноги и положили на упавшую колонну, где она обвисла, не нуждаясь в фиксации. Однако, её бессилие длилось ровно до той поры, когда первый котан навалился на неё. Мама напряглась, выгнулась и вскрикнула — верней, заныла, завыла, непрерывно, удивляя зрителей — как ей только хватает дыхания тянуть эту душераздирающую, похотливую и страдальческую ноту. — У нас шипастые хуи, ты не знал? — хмыкнул «гид», — Специально, чтобы не выходило. — А-а-а! — мне хотелось сделать «рукалицо» — теперь я понял, почему мама была так перепугана. — Это как у собак, только жёстче? Меня потрясло, будто молнией, и в облаках вспыхнули тысячи жёлтых шаров. Через пару секунд я понял, что падаю. И лежу. И щека опухает. — Не упоминай собак, — процедил котан, встряхивая ладонь. — Ах, да, — мне повторно захотелось сделать «рукалицо». Я истерически и маниакально засмеялся, наблюдая, как мама, переложенная на спину, безуспешно пытается следовать за членом, вскрикивая каждый раз, когда фелис выходит из неё. А тот — словно играет, входя нежно, покачиваясь внутри, тараня её под разными углами, лишь для того, чтобы неожиданно выдернуть своё орудие. Дождь уже порядочно обмыл бледное — такое бледное по сравнению с кошачьими — тело моей дорогой мамочки. Ждущие своей очереди монстры уже не могли терпеть и принялись трахать её в рот. «Только бы не в зад», — подумалось мне. Но, похоже, фелисы и сами понимали, что это чревато. Под конец они повесили её на дереве вверх тормашками, с разведёнными буквой V ногами, и заставили в этой позе сосать. Мама проявляла изумительную выносливость — я видел, как мученически ходит её живот, напрягаясь и опадая, как трясутся груди, как вращаются глаза… Что стало с её «цветком» — вообще страшно описывать. Он был чёрно-красный… Кто-то кинул мне ещё одну монету — пошёл второй час, но тут вожак вдруг забеспокоился. — Уходим, — оглядываясь, топорща усы и шерсть, промурлыкал он. — Можешь доебать её, — это он мне. — Эй, а снять?! — перепугаглся я, — Мне же нечем… На меня никто не обращал внимания. Было уже совсем темно. Как вдруг эту темноту прорезали фары и команду окружили аэроскутеры, вынырнувшие из-за гребня холма и спустившиеся с тёмных небес. — Всем стоять, не двигаться. Полиция, — прохрипел нездоровый голос. Обернувшись на эту реплику, удивлённый тем, как «не по-полицейски» звучит её тембр, я увидел высокую, более чем двухметровую фигуру в плаще, сухопарую, горбящуюся, а наверху, там, где должно быть лицо, виднелось вообще нечто нелюдское. Напоминающее тощую и вытянутую крокодилью морду.