Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

Ехали мы на удивление долго. Водитель был явно утомлён, потому что через некоторое время он буркнул маме: — Водить умеешь? На, веди. Зоя безропотно перебралась на водительское кресло и взялась за баранку. Я видел в зеркале обзора её лицо — пустое и отрешённое. Таксист — откинулся в кресле, забросив руки за голову. Судя по всему, беспокоиться ему было не о чем — рулила мама воистину профессионально. Оставалось лишь удивляться — в очередной раз — сколько у неё талантов. — Извини, что я убил твоего сопляка, — наконец, сказал таксист угрюмо и сонно. — Вот чес, не хотел. — Он жив, — неожиданно разлепила губы мама. — Дура ты, — дёрнул щекой таксист. — Кто же после такого… — Он жив, — перебила мама так же безэмоционально. — И ты, я думаю, тоже будешь жить. Всегда. — Это что, наказание такое? — удивился мужчина. — Награда, — неохотно отозвалась ма. Таксист долго молчал, ворочался, кряхтел. — Я думал, ты меня ненавидишь, — бросил он. — Я тебя ненавижу… Но ты мне симпатичен, — ответила Зоя. — Ненавижу — за то, что убил. Люблю — за то, что Свободен. — Разве ненависть и любовь — не противоположны? — склонил голову набок таксист, не поднимая её от кресла, отчего на лице сбоку образовался продольный «желвак». Вместо ответа мама лишь слабо улыбнулась. Некоторое время они молчали. Затем таксист сказал, похлопав по брюху мамы: — Аборт делать — думаешь? Вместо ответа мама выкрутила руль и машина с визгом тормозов сделала крюк на бешеной скорости. Таксист зачертыхался, ловя равновесие и пытаясь перехватить баранку. Но через миг машина уже мчалась по шоссе прямо. Таксист выдохнул. — Это щенки зверолюдов, — отозвалась Зоя так, словно сказанное должно было всё объяснять. И таксисту, похоже, объяснило. Он помрачнел, уйдя в себя. — Зверолюды… Да, эти твари держатся крепко, дустом не вытравишь, — покивал он. — Я слышал, один раз беременную забили до смерти палками, прям по животу, а помески всё равно родились. Ну, ничего, мы всё равно попробуем. Естественными средствами… А-а-а, бля! — таксист подмигнул и тут же с воем улетел к дверце, потому что мама ещё раз крутанула руль. — Ты это прекрати! У меня тут замок плохой, я выпасть могу! Мама снова усмехнулась.

***

И был вечер. И мы приехали. Когда машина уже тормозила на въезде в странное здание заводского вида, моя «халява» с висением в воздухе вдруг прекратилась и меня затянуло обратно в тело. Поэтому я не видел конца путешествия — мог только по качке предполагать, что мы направляемся куда-то под землю. Потом машина встала и меня извлекли. Похоже, это был какой-то большой подземный гараж, где на каждом ярусе занимались какой-то работой с автомобилями или их частями. Размеры зала поражали — кое-где в нём, как грибы, торчали «строения внутри строения», выглядящие по большей части кустарно, самодельно. Часть уводящих прочь проёмов перекрывали решётки, сделанные из подручных материалов. Поддерживая под плечи и ноги, меня — моё тело — переместили в ближайший лифт и подняли на второй этаж, где я был осмотрен… судя по всему, фельдшером. Он тоже носил технарский фартук, но, видимо, и медицинского дела не чурался. — Жив ваш кабанёнок, — сказал он, вызвав недоверчивый и почти восторженный смешок у таксиста. — Удивительно, что при таких травмах… дайте ему нашатыря. — У нас нет нашатыря, дайте вы, — отозвалась мама, вызвав у доктора подозрительный взгляд на свой плащ и живот. — Что, ради вас тратиться? — фыркнул тот. — Вот… солярки пусть нюхнёт. Это я дать могу. Мне действительно сунули под нос пронзительно, едко пахнущую ветошь, и я закашлялся. В голове запульсировало — но больше я никаких последствий избиения не ощущал. Разве что тело оставалось слабым. — Ну, счастливица ты, мать, — ободрил таксист Зою, похлопав по плечу. — Теперь давай его отнесём… — Куда? — настороженно спросила мама. — Как — куда? В каземат, — пожал плечами таксист. — Я не хочу, чтобы он тут бегал. Тут ведь, всё-таки, как-никак… — он огляделся по сторонам и не закончил. — Зачем ты его вообще привёл? — глаза врача подозрительно уставились на Зою. — И кто эта брюхатая? — Так, — пожал плечами таксист. — Блядь-сосалка. На дороге подобрал. Поживёт в гараже… Мама от этих слов как-то приосанилась, улыбнувшись и слегка поддержав свою набрякшую грудь. Даже с животом — она умудрялась выглядела царственно и удивительно соблазнительно. — Так, — повторил за ним врач, опустив руки, как орангутанг, и часто задышал, увидев, как мама облизывает губы. — Ты же знаешь, Красс, чужакам в «Городе Мастеров» делать нечего. Но если ты будешь делиться со мной по-братски, ночь — ты, ночь — я, то я никому не… Договорить он не успел, потому что кулак Красса прилетел ему в переносицу. Врач вякнул что-то, согнулся — через миг в его кулаке блеснуло что-то металлическое. Я не уловил, что Красс с ним сделал, потому что через миг врач оказался прижат к верстаку, лезвие выпало из выкрученной руки, а таксист процедил ему в лицо: — Это моя женщина. Так и передай всем, кто захочет её аппетитных дырок. — следом за этим Красс резко саданул пару раз кулаком фельдшеру поддых, а затем — ударил лбом в лоб. Доктор согнулся снова. Мама подошла к таксисту, взяла его за руку и целомудренно поцеловала в ссаженные костяшки. Слизнула с них кровь, улыбнулась улыбкой сирены, глядя своему насильнику глаза в глаза. — Сучка, — прохрипел тот, багровея и смеясь. — У меня опять встаёт. Я боюсь, я не утерплю до гаража. Я возьму тебя прямо тут! — с этими словами он рванул халат на маме, заставив её живот вывалиться, и усадил на стол. — Не при сыне! — простонала мама трепещущим бессильным голосом, откидываясь в его руках и задыхаясь — в то время как Красс мял ей груди, зацеловывал рёбра и тискал поясницу. — Нет, именно при сыне. — в рыке таксиста звучал лютый голод и злорадство. — Пусть видит, как его мамку пердолят… Ну, иди на мой хуй. Иди… иди, — в последнем возгласе звучало требование и мольба. Мама приподняла коленки и развела их, приподняв таз. — Вот так. Вот так, сучка… — он вошёл между опухших от прилива крови половых губ — и застонал: мама укусила его за губу. Но таксист не отстранился, продолжая целовать её, несмотря на то, что по подбородку стекала струйка крови и, мыча от голода, вбивал хуй. Затем — схватил за титьку и выкрутил. Мама, беззвучно закричав, «отпала». — Что, нравится, когда по-звериному? — прошипел он, — Я ща насажу тебя до самой матки, блядь моя ебливая, — он распалялся, лишался разума. Рука Красса забралась маме за спину, оттягивая за волосы. Теперь рот мамы не закрывался в беззвучном вопле — молящем и сладком. Её тело сотрясалось от толчков, по нему пробегали настоящие стремительные волны, груди вздрагивали. — А-а-а… а-а-а! А-а-а! — неожиданно начала глухо стонать она. Я позавидовал — подо мной мама так никогда не кончала. Хотя, возможно, именно то, что её брал полузнакомый, чужой самец — возбуждало её больше, чем хорошо известный сын. Я даже издали ощущал аромат мужской агрессии, женского страха и похоти — обоих. На некоторое время мама затихла, откинувшись. Я видел, что ей некомфортно. Через пару секунд мама пролепетала: — Крассушка… Крассушка, я всё… Крассушка, пожалуйста, хватит… Я больше не хочу… — но мужчина даже не думал останавливаться, наоборот, его удары длинным и твёрдым и мокрое-мягкое-горячее стали чаще. — Пожалуйста, не надо! — мама принялась отталкивать его слабыми бессильными руками в ответ на что он навалился на неё, схватив её руки одной своей и почти в лицо прошипел: — Я буду ебать тебя столько, сколько захочу. Пока у тебя сперма из ушей не полезет, — он принялся наваливаться на маму, заставляя её тело ёрзать по металлу, словно кусок теста. — Крассушка, — проныла Зоя, откидываясь назад. — Ты моя, и я буду делать с тобой, что захочу, — прошептал таксист, закидывая её ноги себе на плечи. — Хорошо, — выдохнула мама, откинув голову вбок… — И ты будешь мне подмахивать. — Да, — всхлипнула мама, беря себя за груди крест-накрест. — Да… Как сладко… Делай со мной всё, что ты хочешь… Еби меня во все дыры… Я твоя, я совершенно и полностью твоя… — Конечно, ты моя, — Красс упивался. — А знаешь… я хочу тебя пометить, — прохрипел он. — Иди сюда. Ниже! — мама сползла пониже, а Красс забрался на верстак, так, что его член покачивался у маминого лица. — Теперь — дрочи. Я хочу, чтобы сперма попала тебе в глаз. Да не смей закрывать! — Я хочу в ро-о-от… — заныла мама. — Я сказал, в глаз. Или я тебе его подобью, — для острастки Красс покачал кулаком у её лица. И мама начала дрочить член Красса, держа его, как пушку, стволом к себе. Её пальцы с аккуратно отведёнными прочь красными ноготками ходили по коже — однако, несмотря на субтильность, ласка, судя по всему, была умелой. Потому что, не прошло и полминуты, как Красс затрясся и стал извергать на мамино лицо белые струйки. Мама ойкнула и принялась утирать один из глаз. — Ну, вот, — довольно и глухо прорычал Красс с улыбкой. — Теперь твоё лицо — это твоя пизда! Оба — получили мою сперму. — О… — мама не выдержала, свалившись на колени, она принялась покрывать лобок и опадающий фаллос Красса, слизистый от семени, поцелуями. — Да отцепись ты от меня, шалава ненасытная, — цедил тот, делая попытки застегнуть брюки, но, впрочем, не слишком активные. Поэтому оба не заметили, когда… — Д… дядя Кра… — прохрипел я, пытаясь показать рукой назад. Тот сперва не понял, а когда до него дошло, успел лишь отдёрнуть ногу. Ланцет — или шило — или гвоздь фельдшера пропорол ему ботинок сверху. — Ах ты, дьявол, — в изумлении и расстройстве сплюнул Красс и принялся пинать здоровой ногой фельдшера, одновременно пытаясь одеть брюки. Когда таксист преуспел — врач мог только подвывать, скорчившись. На его черепе под жидкими волосами красовалась кровоточащая шишка. — Убить бы тебя, да без фельдшера гараж загнётся, — процедил таксист ему напоследок. — Пошли, брюхатая. И щенка своего тащи.