Специальная балетно-театральная секция южного храмового танца

В этом месте повествования мне хотелось бы нижайше и раболепно извиниться перед неведомыми слушателями, внимающими моему рассказу, потому что последующий скачок сюжета будет нестерпимо позорен в плане отсутствия эстетики, обоснованности и даже литературного смысла. Фантаст, написавший подобную чушь, должен был бы сгореть от стыда, предварительно написав признание в потере вдохновения и просьбу никого не винить… По сути, даже гаечный ключ, с хрустом ударивший мне в висок немедленно после открытия двери — весьма слабое обоснование последующим бредовым симптомам… потому что, когда я пришёл в себя, уже сползающим по окровавленной створке такси снаружи, то увидел, что вместо Лейлы — мама. И у меня это совершенно не вызвало когнитивного диссонанса — я словно забыл, что ездил за Лейлой к зверолюдам, на это наслоилась другая картинка: я катался в машине с Зоей… ласкался… таксист на нас обиделся… Мама была беременной. Это тоже не вызывало изумления (откуда? как?). Наоборот, я восхищался ею — насколько позволял мой пришибленный организм. Таксист уже загибал маму на капот другой машины, порвав ей платье и заламывая руку, так что огромное пузо вываливалось из лохмотьев — причём, я не сомневался, что мама беременна именно щенками зверолюдей. И это было классно. Мама вкусно визжала и хныкала, умоляя «не делать с ней этого», таксист ревел, дёргая её, придавая нужную позу, ему никак не удавалось расстегнуть ширинку. Наконец он справился, навалился на маму, словно прилипнув к ней всем телом, и задёргал тазом — со спущенными штанами и задравшейся рубахой. Мама задрала голову и завыла — чужим страдающим голосом. Таксист невнятно требовал молчания, одновременно с толчками лапая её рукой в передней части — то засовывая пальцы в рот и оттягивая челюсть, отчего вой становился животным, то стискивая пальцами набрякшие от близкого «счастья материнства» груди. Мама при этом дёргалась и затыкалась, словно ей вбили кляп. Смутно почувствовав, что надо бы снизить градус мучительства — если так давить на живот, можно причинить маме и зверёнышам вред — я двинулся к любящейся паре ползком на коленках и руке, бормоча просьбы остановиться… Словно со стороны — я видел себя, ползущего с окровавленной головой по строительному мусору, пачкающего белую рубашку и красивенькие брючки весенней грязью, и невнятно повторяющего «стойте, стойте, пожалуйста, только не трогайте мою маму… стойте»… Таксист не сразу заметил меня, а когда заметил — то испытал буриданов ступор. Ему одновременно хотелось ебаться и избавиться от назойливого юнца, который вскоре коснётся дрожащей рукой его брючины. Десяток секунд он свирепо сверлил меня белыми от безумия глазами, продолжая насаживать мою маму с прихватом за бёдра, потом с невнятным воплем отделился от неё, вновь добыв откуда-то гаечный ключ, и принялся избивать меня им — по спине, шее и черепу. Единственное, что я испытывал — это удивление такому шквалу эмоций; кстати, поза ничком совершенно не мешала моему обзору. Мама же, кажется, испугалась — или так вошла в роль испугавшейся, что начала на самом деле бояться. С воплем: «сыночек!» стекая на колени, она залепетала ускоряющимся истерическим речитативом: «пожалуйста! не бейте его! я сделаю для вас всё что угодно! только пощадите его!» И снова она была восхитительна. С расставленными ногами, в лохмотьях платья, с промокшими кудряшками лобка, с огромным животом, отвисшими сиськами и лицом простушки, продающей своё тело за душу ближнего… Похоже, моя полная неподвижность и мольбы мамы успокоили таксиста. Он встал надо мной. — Всё, что угодно? Тогда вставай туда. Сама. — Он показал на капот. Мама повиновалась — с тусклым лицом и подламывающимися ногами. Вся она была иконой позора. — Кто же тебя так обрюхатил? — бормотал таксист злорадно, похлопывая её по ягодице. — Вы же нас отпустите? — ровным и мёртвым голосом спрашивала мама, вновь начиная дёргаться от толчков. — Да твой пацан наверняка уже мёртвый! — развесёлым голосом отвечал таксист, но мама словно сошла с ума и верила в своё: — Пожалуйста, помогите ему… Таксист на миг замер, потом прошипел жарко, склоняясь к маминой голове: — Ты — меня — сбиваешь с настроения! Не говори про своего сынка больше. Подмахивай. — Подмахивать? Как? — несчастно спросила ма. — Попой крути! — не выходя из мамы, таксист прижал к её скуле гаечный ключ, как скипетр — явно намекая, что ещё немного, и ударит уже её. Мама начала крутить попой, сверкая роскошными ляжками, отчего её живот — милосердно опущенный с капота — затрясся. Таксисту, кажется, понравилось, что пизда как бы вращается вокруг его члена, обласкивая его своими мокрыми «объятиями» вдобавок к фрикциям — он стал впадать в забытье. — Скажи, что ты шлюха, — бормотал он. — Я шлюха, — мёртвым голосом повторяла мама. — Ты драная дырень. — Я — драная дырень. — Ты будешь есть мой кал. — Я буду есть твой… что? Таксист захохотал. Он хохотал счастливо, триумфально, кажется, наконец-то осознав, что под ним — тело, и это тело принадлежит ему полностью. — Моя, — хрипло сказал он, облапав маму. — Моя! Только моя… — Тво… — начала мама, но таксист зажал ей рот. — Молчи, — прошипел он, навалившись и начиная «частить», явно пребывая на грани. Которую вскоре пересёк. Я услышал скрежещущее «А-а-а! А… а…» Таксист выкрикивал этот звук так, словно испытывал страдание, и лицо его было искажено почти болью и ужасом. Потом его член выпал из маминой пизды — я увидел, что оттуда вытекла округлой капелюхой и поползла вниз порция белого семени. Мама некоторое время ещё слегка крутила тазом, словно машинка. Затем, осознав, что всё закончилось, остановилась и сползла сломанной куклой в район выхлопной трубы. Таксист некоторое время стоял столбом, словно поражённый сонным параличом. Но к нему быстро возвращалась решимость. Я слушал, как чирикают птицы. Кажется, недавно был дождь. — Чего расселась? — буркнул таксист вдруг. — Вставай. Тело поможешь прятать. Мама не отреагировала сперва, но когда таксист не справился, волоча меня за голову, подошла и помогла отправить моё тело в багажник. Было забавно испытывать ощущения двух рук — мягких маминых и мозолистых мужских. — Пожалуйста, пусть его осмотрят… — пробормотала она убитым тоном, сев в салон. — Да что ты заладила — осмотрят, осмотрят? — Таксиста явно мотало между истерикой и планами на будущее. — Труп это!.. Ну, хорошо, осмотрят! — сдался он, хлопнув ладонями по рулю, заводя мотор. Некоторое время они ехали молча. Я лежал в багажнике, бессильно мотая пробитой головой — но точка моего наблюдения находилась где-то над спинками задних кресел, там, где стекло покато сходится с бархатным покрытием. — Чёрт, чёрт, ну не могу я, что со мной такое? Никогда такого не было! — наконец, выдавил таксист. Мама безмолвно и утешающе положила белую ладонь на его предплечье. Таксист сбросил руку. Мы ехали куда-то за город.