Записки юного графа Дракулы

2 июля, 1448 год

«Солнце давно перестало освещать Империю с тем ярким азартом, какой был при Лале-Хатун. Казалось, будто всё живое увядало вместе с этой девушкой, будь то звёзды, звери, люди. Дожди становились холодными, колючими, небо хмурым, а воды мутными. Улицы больше не нуждались в играх, которые помогали бы разгадать загадки потайных закоулков, а соседские дети не выглядели приветливыми, отчего не хотелось с ними пересекаться и даже элементарно видеть. Всё теряло смысл, становилось тусклым. Бессмысленным. И каждый новый день становился лишь тяжелее, ведь с каждым новым днём её самочувствие ухудшалось. Я просил слуг докладывать мне о каждом изменении состояния Лале, но уже через пару дней отказался от своих слов, потому что сердцу было невыносимо больно от ужасающих известий, сотрясающих землю своей громкостью и жестокостью. Хотелось забыть о происходящем, выкинуть из головы весь этот мрак и просто ждать момента, когда «плохое» наконец сменится долгожданным «хорошо», однако пока что «плохо» сменялось лишь на «ещё хуже», что не могло не угнетать. Лале, мою милую Лале трясло, лихорадило, она горела и молила помощи, просила облегчить её страдания и положить всему конец. Она билась в истериках, кричала на слуг и плакала. Чёрт возьми, как же много она плакала! Каждый божий день я слышал о новой истерике любимой мною девушки, слышал о всех тех лекарствах, которыми её пичкают и от которых она уже не может, и не был в силах что-либо сделать для неё. Я просто был лишен каких-либо сил в этой ситуации. Я просто поддавался пугающему гнёту смертоносных для себя же мыслей. Аслан писал мне письма, в которых говорил о постоянных истериках Лале, которые он не в силах усмирить, потому что она ждала лишь меня. Лале нуждалась во мне, но я не мог быть рядом. Аслан почти вопил о помощи, умолял меня вернуться и спасти его от пожирающего внутреннего стыда. Он был так же потерян и убит, как и я являлся в отражении собственных внутренних душераздирающих слёз, поэтому винить его не могу и не хочу. Я просил янычар о заветной свободе, умолял их сжалиться, но они были хладнокровны и строги. Им было так всё равно на мою милую Лале! Чёрт возьми, они открыто показывали свою неприязнь к девушке, плевались желчью и заявляли о том, что женщин такая судьба ждать и должна — трагичная и немощная. Ублюдки. Письма становились короче и короче, Аслан впадал в отчаяние, не зная, как помочь ей, а Лале продолжала плакать от разрывающей её боли и сжимать простынь мокрыми руками. Её мучал и озноб, и головные боли, и жар, и всё связанное с этим. Она страдала. Врачи пророчили ей скорую смерть. Это было самое ужасное. А я просто сражался и не мог ничего сделать. Сражаясь с врагами я так и не смог одолеть своего главного противника — самого себя…»

Голубые глаза внимательно рассматривают каждый уголок безграничного неба, совершенно незнакомого и абсолютно мутного, следует взглядом за ленивыми перекатами серых облаков и останавливается на тусклом солнечном шаре, которое даже не палит своими лучами, как это бывало ранее. Противные небеса застланы противными облаками и лишь изредка разбавляются еще более противным солнцем, которое задерживается на небосводе лишь для виду, однако ничего не делает, чтобы хоть немного осветить скверную землю Османской Империи. Противно. Владу противно от всех этих фальшивых полотен грязных красок, которыми так хвалились ранее художники, мерзко от окружающей его природы, сердечно любимой ранее, и до жути обидно из-за несправедливости мира, что выливалась ему на душу вязкой жидкой кровью, прожигающей изнутри. Ему непонятны мотивы Всевышнего, ему отвратны его действия, ему до печальной трагичности грустно от результата его могучих рук. Владу больно. Абсолютно искренне больно. В груди рождается крик, томимый плотно сжатыми губами, а ногти вцепляются в кожу грубых ладоней, до отчаяния сильно вонзая их и оставляя светлые следы-полукруги, которые после напомнят о себе красноватыми отпечатками. А Влад лишь смотрит на небо, сидя на сбитых в кровь из-за вечных сражений коленях, тихо всхлипывает, глотая слёзы, смешанные со всей внутренней тоской и скорбью, и не позволяет себе подняться. Это походит на пытку, которую он сам себе создал, является его личным адом и совершенно не волнует мысли сейчас, ведь все мысли прикованы лишь к поганому серому грязному небу. Прямо сейчас ему следует бежать в покои Лале, прижимать её к груди и никогда не отпускать, шептать на уши приятности и обещать счастливую жизнь в Валахии, как и должно быть. Ему просто жизненно необходимо увидеть её сейчас, почувствовать сбитое дыхание на лице, ощутить нежные поцелуи на искусанных до кровавых ссадин губах, сжать крепко-крепко, успокаивая себя теплом её маленького девичьего тела, которое всё ещё греет сердце юноши, но он не сдвигается с земли, обращаясь душами и мыслями, взорами и слезами, отчаянными мольбами к небу, словно надеясь на его помощь, ожидать которую было попусту глупо. Влад пытает себя с невероятной жестокостью, оттягивая момент их встречи и проявляя ненавистную слабость, которой он питал себя всю поездку. Он ненавидит себя за этот мазохизм, но так же сильно любит Лале, чтобы позволить себе страдать столько, сколько заслуживает он. Где был Влад, когда Лале узнала о болезни? Помог ли он во время её первой лихорадки? Поддержал ли поцелуем, когда душу её сотрясали ужасающие мысли о невозможности счастливого и беззаботного будущего, в котором мир поклоняется им так же сильно, как преклоняет перед возлюбленной колени Влад? Влада не было рядом, так почему же он позволяет себе наглость заявляться к ней безнаказанным? Слёзы текут по впалым щекам, падают на землю и там же разбиваются, унося с собой остатки света души юноши и впитывая их в порочную землю, в которой таились не только жизни, унесённые страшной болезнью, но и все те бедолаги, похороненные сталью его меча. Влад не выдержит жизни без Лале: сгинет в пучине безмолвной тьмы и отчаянной безответной трагедии, потеряет себя и позволит жестокости взять над ним давно желанный дьяволом вверх. Она освещает пучину всей той ужасной злости, сидящей в душе под тяжёлым замком, она сдерживает зверей под собственным сердцем, вскармливает в нём милость и добро, которых был лишен Влад с юности. Сейчас же, будучи совершенно один, он позволяет судьбе утянуть себя куда-то вдаль, даже и не пытаясь контролировать себя.

Добро не спасло Лале, так почему он должен сдерживать собственное зло?

В голове звонким колокольным ударом гремит чей-то крик, заставляющий Влада оторвать ноги от мокрой земли и наконец пойти в сторону дворца, не забыв сжать руками стебли новых тюльпанов. Жёлтые тюльпаны — последние для Лале. Влад понимал это так же хорошо, как и его проигрыш в соревновании с судьбой, ведь девушка доживала последние счастливые дни. И если жёлтый не окажется её любимым цветом, то сердце его навсегда будет расколото. Трус, который ради любимой готов свернуть горы, достать стрелами абсолютно каждую звезду, что та только пожелает, сразить тысячи вражеских полков, но не способен принести нужные цветы. Ничтожество, лишённое всего. Влад, сгорающий изнутри. Ноги лениво передвигаются, дыхание едва слышно, а холод скользит по телу сотнями мурашек, проникая под каждую клеточку и отравляя собой всё внутри. Влад давно теряет счёт времени: лишь следует по изученному маршруту, сжимает тюльпаны и смотрит вниз, даже не пытаясь казаться властным воином, которым на самом деле является. У него в руках такая сила, такая мощь и власть! Ему подвластны, ему поклоняются люди, его боятся враги, его уважает народ… и так чертовски сильно ненавидит время. Он не видит ни нужды, ни жажды, не испытывает желания казаться тем Владом, которым его видят, просто по той причине, что внутри горит пламенем пустота и отчаяние, слабость. Влад променял бы всю свою честь, все принадлежащие ему богатства, если бы взамен судьба даровала ему бесконечное счастье для Лале. Потому что она заслуживает эти богатства, эту власть и силу, — не он. Потому что Лале должна обладать счастьем, ведь она самая яркая искра всей Империи. Потому что Лале-Хатун, его милая Лале, заслуживает всего этого порочного мира, который совершенно не заслуживает её саму.

«Мои руки уже не тряслись, ноги не косились — было пусто. Страх отступал, а ему на замену приходила лишь тоска. Реальность происходящего давно перестала пугать меня, но лишь по той причине, что я перестал испытывать что-либо. Потому что зачем мне испытывать что-то, если я не могу испытать счастья? Почему жизнь должна позволить мне эту вольность, если сама безжалостно отняла её у той, кому она действительно нужна?..»

Влад преодолевает последние ступени, встает вплотную к двери и коротко стучит, выигрывая звуком знакомую лишь им двоим мелодию, а после открывает, выждав некоторое время. Мир останавливается так же быстро и жестко, как остановился во время известия о её болезни. Моментально, буквально за сотые доли секунды, лёгкие покидают остатки кислорода, а новые порции отказываются поступать. Что-то новое, давно забытое, стёртое из памяти тяжёлыми днями и неделями, ударяет под дых, заставляя Влада чуть ли не согнуться от шока, нахлынувшей ярости и затаившегося где-то в туманном взгляде испуга. Он лишь хлопает глазами, открывает рот и глотает горький воздух, всё ещё не принимая происходящее перед собой за реальность. Хочется схватиться за дверь, отступить и сбежать обратно на родину, никогда больше не вспоминать об этом ужасном дне, который ломал все остатки светлой души, которой в нем оставалось предательски мало. Однако Влад стойко выдерживает эту пытку, сжимает тюльпаны почти до хруста и продолжает смотреть, всё таким же неверящим взглядом, застланным кристальными слезами на чёрных ресницах. Мехмед, разодетый в свои дорогущие наряды, источающий отвратный аромат восточных сладостей и просто до жути противный всей персоне Влада, из-за чего внутри хотелось вынуть меч и резануть по этому тщеславному ублюдку раз-другой, чтобы утихомирить внутреннего зверя, невинно поедал излюбленный рахат-лукум, оголял белоснежные зубы и звонко смеялся, из-за чего смех его разбивался о стены покоев и осколками влетал в сердце Влада, впрыскивая в него яд. Он выглядел таким беззаботным и искренним, таким радостным и честным, что могло показаться, будто это действительно не тот султан, которой обратил их жизни в бесконечную кровавую бойню с врагом. И особенно сильно Влада ранило то, что Лале отвечала ему таким же чистым смехом. Таким, каким она смеялась с ним и Асланом. Влад чувствует почти предательство, наблюдает за вальяжными действиями султана, за его умными речами, за плавными движениями длинных пальцев и жаждет в глубине души, чтобы тот наконец покинул покои и оставил его Лале в тишине. Лале было хорошо с ним. Той, над кем он так жестоко и грязно хотел надругаться, той, кто так сильно и чистосердечно не любит его, той, кто так гневно отзывалась о его методах, была приятна его компания. — Приятно было увидеться, Лале-Хатун, — кивает Мехмед, улыбаясь и поднимаясь с кровати девушки. — Взаимно, мой султан, — дарит ему ответную улыбку Лале, опираясь о чистые подушки локтём. — Ваше чтение было особенно хорошо. Особенно тогда, когда вы читали то, что я хотела слышать. Он усмехается, как и было несколько лет назад: смело, дерзко, броско. Усмехается, подхватывает книгу по астрологии, а после выходит к Владу, всё ещё не стирая с лица улыбки. — Рад видеть тебя, Влад. Они обмениваются сухим рукопожатием, расходятся в стороны и султан уходит прочь, подкидывая в руках книгу. Тишина между Владом и Лале висит воздухе некоторое время, однако от неё не веет неловкостью. Она также желанна, как и разговоры, как и объятия, встречи, поцелуи. Однако душа юноши всё же негодует, рассматривая столь любимую сердцем девушку, которая так беззаботно и тепло сияла возле Мехмеда. Влад не испытывает неприязнь или разочарование, он не зол, не разгневан… он не понимает. Искренне не понимает. — Ты пришёл, — радостно шепчет Лале, смотря на него светящимся взглядом. Она улыбается так чисто, так ярко, что Влад просто не может позволить себе обижаться на неё. — Я не мог не прийти, — грустно улыбается Влад, кивая ей. Он всё ещё стоит в проходе, не решаясь пройти дальше, сжимает за спиной тюльпаны и смотрит на возлюбленную, запоминая глазами каждую деталь её тяжелого состояния, удивляясь силе, всё еще заставляющей Лале светиться от улыбки, скользит взглядом по худым ручкам, чуть дрожащим и таким бледным, вглядывается в тонкие и выпирающие ключицы, выглядящие так болезненно и так ужасно, и задерживается на чертах лица, сильно истощённых болезнью. Её лицо больше не украшают пухлые щеки с россыпью едва заметных веснушек и таким алым румянцем, губы теперь не так ярки и красны, как было ещё несколько месяцев назад, а в глазах видна такая тоска и такое отчаяние, что Владу становится чертовски больно. Его милая Лале из последних сил пытается выглядеть сильной, доказать всему живому миру, что солнце в груди не погасло, а звёзды в глубоких глазах не потухли, держится за жизнь кончиками тонких пальцев и так смело поднимает острый подбородок ввысь, показывая каждому собственную тягу к существованию. Она борется с собой, с болезнью, с небесами, лишь бы ей позволили жить, однако и этого чёртова судьба дать ей не способна. Лале глядит на него потухшим, мутным взглядом, чуть хмурится и морщит нос, словно пытаясь всмотреться во Влада сильнее, шмыгает носом и улыбается пухлыми, бледными губами.

Больно. Владу невыносимо больно смотреть на такую Лале.

— У меня для тебя кое-что есть, — произносит он, наконец проходя к кровати. — Я долго думал о подарке, и в итоге остановился именно на нём. Я знаю, что у меня с этим огромные проблемы, но всё же… — Не томи, Влад! — смеётся хрипло Лале, прикрывая ладошкой рот. — И я вижу, что у тебя ещё цветы за спиной. Не пытайся меня обхитрить! — Ладно-ладно, — Влад сверкает улыбкой, вынимает руку из-за спину и подаёт девушке жёлтые тюльпаны. Она глядит на них пару секунд, облизывая губы и не снимая радостной улыбки, поглаживает пальцами золотистые лепестки и подносит букет к лицу, вдыхая сладкий аромат. Лале ещё немного возится с бутонами, рассматривая каждый лепесток, листочек и стебелек, просто любуется подарком. — Нравится? — с надеждой шепчет Дракула, чуть наклоняясь к лицу Лале и внимательно наблюдая за её эмоциями. — Безумно. Девушка поднимает глаза к юноше, хлопает длинными ресницами, а после, прижав к груди тюльпаны, нежно целует его в щеку, благодаря. Влад прикрывает в наслаждении глаза, опускается ниже и перемещает ладонь на выступающую скулу Лале, сокращая между ними расстояние до нескольких сантиметров. Они молчат лишь пару мгновений, наслаждаясь этим молчанием, смотрят друг на друга томными взглядами и в сотый раз убеждаются в том, что для них достаточно лишь молчания, — что нескончаемые разговоры вовсе не их стихия, а сердце отдано лишь тишине, которая укутывает тёплым одеялом и греет изнутри. Их связывают руки, их держат взгляды, их переносят в небытие тюльпаны — они влюблены друг в друга. Влад влюблён в Лале. Лале влюблена во Влада. Они влюблены друг в друга, они игнорируют мир вокруг, ведь их мир таится только друг в друге. Исключительно друг в друге.

Только Влад и Лале.

Его губы тянутся к её, а Лале немного противится пытаясь отвернуться, но тёплые касания Влада всё же возвращают её лицо к себе и притягивают обратно. — Вдруг заразишься? — Меня не пугают ужасы лихорадки, — истерично усмехается он, прикладывая собственный лоб к горячему лбу девушки. — Я болен лишь тобой. И я не вижу смысла противиться судьбе, когда она уже достаточно сильно покалечила мою душу. — Тобой говорит сердце, а не здравый ум, — печально заключает Лале, прикрыв глаза. — Потому что возле тебя здравый ум не имеет ни власти, ни значения. Влад тянется к губам Лале вновь, лишь надеясь на её согласие. И он его получает. Их поцелуй лишен страсти, лишен пошлости, — он трагичен. Сплетение тоски, боли и такого сильного отчаяния, которое таится в их душах и жаждет излечения с каждым новым днём, приближающим смерть Лале и Влада.

Влад уже не считает, что Лале умрёт. Нет, они умрут вместе. Только вместе.

Он так сильно любит её мягкие губы, так сильно наслаждается каждым мгновением, которое дарит ему Лале, что просто не может представить свою жизнь иной. Не может, не хочет, не пытается. Лале отрывается, глядя на него почти чистым взглядом, улыбается кончиками губ и оттягивает от груди цветы, возвращая их Владу и прося одним лишь взглядом поставить их в вазу, и пока юноша занимается тюльпанами, она беззаботно осматривает его таким внимательным взором. Она смотрит на широкую спину, спрятанную за тёмным, дорогим камзолом, на по-настоящему чёрные волосы, которые так любила перебирать ранее, сплетая их со стеблями полевых цветов, на такие изящные руки, старательно ставившие тюльпаны в хрустальную вазу, и понимает, как же сильно любит Влада. — Чего ты меня рассматриваешь? — удивленно спрашивает парень, поворачиваясь. — Знаешь же, как я выгляжу. — Любуюсь, — хихикает Лале.

И ведь действительно — любуется.

Он выставляет руку на шкаф, специально показывает мускулы, словно их было бы видно за рубахой, морщит нос и как бы игриво передразнивает знакомым им двоим янычар, постоянно лезших из кожи вон, чтобы казаться сильнее и краше. Влад так же прокручивает меж пальцев прядь волос, просовывает её между носом и губой, а после отнимает руку, оставляя прядь длинными усами, чем смешит Лале. Он изображает и янычар, и султанов, и даже гордого отныне Аслана, часто жалующегося на отсутствие растительности на лице, из-за чего он казался ребёнком, чем знатно смешил Лале и Влада. Влад почти плюёт на собственное высокое звание, на добавку «Хатун» к имени возлюбленной, так беззаботно играя с ней и вызывая желанную сердцем и душой улыбку, и ещё более желанный звонкий смех, который почти не звучал в стенах покоев последние пару дней. — Хватит-хватит, — отмахивается Лале, держась за живот и прикрывая ладошкой рот. — Влад, перестань, я сейчас лопну от смеха! — Значит нам еще есть куда стремиться, — смеется тот, подмигивая девушке. Он улыбается, отходит от шкафа и падает на кровать к Лале, ставя голову на ладони и внимательно смотря на покрасневшую от смеха возлюбленную.

«…Она была так красива!.. Я готов поклясться всем на свете, что не встречал на своем пути той, кто могла бы хоть немного сравниться красотой с моей милой Лале. Ничьи глаза не блестели так, как блестели ее, ни одна улыбка не сверкала счастьем так, как сверкала ее. Лале была самой восхитительной, самой чудесной из всех, кого я видел…»

— Ты обещал мне подарок, — напоминает Лале, ложась удобнее на живот, чтобы быть ближе к лицу Влада. — Я жду свой подарок. — Неужели я слышу нотки меркантильности в твоем голосе? — наигранно ухмыляется он, заводя руки за спину. — Лишь только нетерпения и томящего душу предвкушения. Влад выжидает еще пару минут, безмолвно смотря на Лале и хмуря темные брови. — Ну право, Влад, перестань! — не выдерживает девушка, скрещивая перед собой ладони и обиженно глядя на юношу. — Еще немного, и я выставлю тебя за порог комнаты! — Хорошо, — Влад поднимает руки вверх, пожимая плечами. — Но сперва ты скажешь мне, как Мехмед оказался тут. — Только не говори, что заревновал меня к нему, — смеется Лале. — Еще чего! Ему со мной не тягаться ни по одному параметру, ты ведь знаешь. — Знаю, — кивает она. — Но при этом тебя все еще волнует он. — Он просто… просто… Дракула умолкает, пытаясь подобрать нужное слово, но Лале все же не дает ему это сделать, перебивая: — Он извинялся, ясно? Сказал, что много чего изменилось… Он сам изменился. — И ты ему веришь? — серьёзно спрашивает Влад, хмурясь. — Верю. — Но почему? Он искренне не понимает её сейчас: смотрит на такое беззаботное лицо, озарённое наивной улыбкой, внимательно следит за сменой бликов глаз, которые так же ярко светятся весельем и задором, детским озорством и просто счастьем, и не видит ничего, чтобы предвещало её злость на султана. Лале всегда не любила этого человека, открыто высказывалась о его мрачной стороне, не поддерживала взгляды, возможно, даже боялась, вспоминая последнее, что он сделал перед своим отъездом. Сейчас же Владу удивительно смотреть на то, с какой лёгкостью высказывается она о нём. — Он правда другой. Он умен, рассудителен — это больше не тот избалованный мальчишка, Влад. Ему лишь нужен второй шанс, чтобы показать свои изменения. — Шанс, который ты ему дашь, да? — Все мы заслуживаем второго шанса, — улыбается она. Лале просовывает руку меж двух простыней, находит под тканями грубую ладонь Влада и крепко её сжимает, прижимая к собственной груди. Влад задумчив, мрачен, но он всё же отвлекается от мыслей, чтобы посмотреть на девушку.

«… Иногда мне казалось, что единственной причиной, по которой судьба распорядилась таким образом, стало то, что Лале не было суждено жить на земле. Она просто не должна была рождаться, ведь её место среди ангелов. Вся Лале: от кончиков пальцев до макушки — ангел, настоящий ангел…»

— Ты слишком хороша для этого мира, ты знаешь об этом? — произносит он хрипло. — Мир не заслуживает и твоего волоска, Лале. Ты просто… слишком чистая. — Ох, Влад, — шепчет Лале, припадая к лицу юноши и обхватывая его скулы теплыми руками. — Во мне столько же тьмы, сколько и в тебе, просто ты её не видишь, ведь весь твой взор обращен лишь на самого себя. Но если бы ты мог хоть на мгновение отвлечься от этого, то понял бы, что в тебе света столько, что хватит на всю Империю. — Но почему же я его не вижу? — отчаянно говорит Влад. — Почему же я чувствую лишь тьму, которой обращена моя душа? — Но ты ведь любишь меня. Любишь ведь? — Больше жизни, — он крепко сжимает её ладонь. — Тогда ты не можешь быть подвластен тьме, ведь любовь — исключительно светлое чувство. И пока любви в твоём сердце больше, чем зла, то единственное, что может подчинить тебя себя — только большая любовь к самому себе, названная самолюбием и эгоизмом. Но пока вся твоя душа направлена на кого-то другого, ты никогда не станешь плохим человеком, слышишь? — Но если я всё же стану им? — То я всё равно буду видеть в тебе лишь хорошее, — шепчет Лале, игнорируя слёзы в глазах. — Потому что я люблю тебя так сильно, что не могу видеть в тебе что-то иное. Пока мною руководит безграничная любовь к тебе, я буду слепа по отношению ко всему плохому с твоей стороны. — Это звучит ужасно, — грустно усмехается Влад, прислоняясь своим лбом, ко лбу Лале. — Правда никогда не бывает сладка, — ответно усмехается она. — Я ответила на твой вопрос. Теперь я жду свой подарок. — Как скажете, Лале-Хатун, — кивает согласно Дракула, приподнимаясь на кровати. — Однако перед этим, я прошу закрыть вас свои чудесные глаза. — Неужто вы подарите мне щенка? — смеётся тихо Лале, прикрывая веки. — Как же я мог его спрятать? — Откуда мне знать, если подарок ваш? — Так молчите и не выдумывайте небылиц, — шикает Влад, тепло улыбаясь. Он достает из глубокого кармана драгоценный браслет, сделанный из чистого белого золота и украшенный светло-голубым камнем, напоминающим тонкую цепочку, просматривает его в пальцах, специально подставляя под солнечный свет, заставляя камень сверкать и переливаться, оставляя на стенах солнечные подтеки, смешанные с небесно-голубым оттенком. — Протяни ручку, — просит юноша, волнительно улыбаясь. Лале хочет пошутить о предложении руки и сердца, но с грустью обрывает себя на этой мысли, прекрасно осознавая невозможность этого исхода, поэтому она лишь спокойно протягивает руку Дракуле, в который раз заставляя того восхищаться элегантностью и красотой девушки. Влад осторожно закрепляет украшение на руке Лале, а та вздрагивает от неожиданно прикоснувшегося к коже металла, улыбаясь и оголяя белоснежные зубки. — Можно? — просит тихо она. — Можно. Хатун тут же распахивает глаза, ахает и очарованно глядит на запястье, с зацепленным на нем браслетом, прокручивает ладонь под солнечным светом и изумленно поднимает широко раскрытые глаза на Влада, довольно ухмыляющегося и рассматривающего всю бурю положительных эмоций на лице возлюбленной. Украшение на руке блестит и переливается, сверкает и искрит каплями драгоценных камней, заставляя Лале безмолвно глотать ртом тяжёлый воздух, всё ещё не осознавая происходящее. Ей дарили дорогие украшения. Она часто расхаживала в подобной бижутерии, поэтому браслет не должен был произвести на неё такое впечатление. Но произвел. Она смотрит и смотрит, любуется, радуется и благодарит Влада тысячами слов, обнимая за шею, притягивая к себе и нежно-нежно целуя в щеки, лоб и даже нос, чем сильно его смешит. Но Лале так рада и так удивлена, так обескуражена его подарком, что просто не может успокоиться, рассматривая браслет на руке.

«Я и подумать не мог, что для её улыбки будет достаточно одного лишь браслета…»

Лале бросается ему на грудь, сжимает в крепких объятиях и прикрывает от счастья глаза, скрывая в тёмном камзоле Влада кристальные слёзы. — Задушишь, — смеётся он, прижимая её ладонью к себе. — Тебя и задушить мало, подлец! — верещит Лале радостно. — Он же безумно дорогой! — Ты дороже, Лале. Девушка судорожно выдыхает ему в грудь, трётся носом и шепчет едва слышное «спасибо», зная, что Влад его услышит. И он слышит.

***

— Расскажи что-то ещё о Валахии, — просит Лале, глядя в бездонные глаза Влада. — Мне так нравятся твои рассказы. Они лежат на кровати, со скрещенными ногами и пальцами рук, глядят друг на друга и просто разговаривают, лишь отвлекаясь изредка на кроткие поцелуи. Они чувствуют бесконечность в этом безграничном молчании, которое дарят им стены и окна, они ощущают необходимость друг в друге и такую сильную любовь, что таится в томных взглядах и тяжелых вздохах. Влад наматывает кудрявую прядь женских волос на палец, наслаждается запахом лечебных снадобий, которыми пропахли её локоны и сама девушка, и просто любуется её беззаботным личиком, освещённым блеклым солнцем.

Какая же она была волшебная.

— Что ты хочешь знать? — Ты ведь понимаешь, что абсолютно всё, — улыбается невинно Лале. Владу хочется сказать о том, что о своей стране он может рассказывать вечно, однако этой ничтожной вечности нет в их распоряжении, но он останавливает себя на полуслове, не желая ранить ни себя, ни Лале.

Слишком мало времени им дали. Слишком мало.

— Напри-и-имер, — протягивает девушка задумчиво, закусывая губу. — У вас есть цветы? — Цветы? — удивляется Дракула. — Конечно у нас есть цветы. У нас очень большие клумбы лиловых гиацинтов, цикламенов и обриет… — А тюльпаны? — Тюльпаны не пользуются такой популярностью, но я знаю одну чудесную девушку возле замка, которая просто без ума от этих цветов. Лале пару секунд обдумывает что-то, после чего продолжает: — А как её зовут? Ту девушку. — Елизавета, — спокойно отвечает Влад. — Она очень добра и мила, кстати. Когда мы были детьми, она постоянно дарила нам конфеты и сладости. Сама она никогда не ела ничего сладкого, но нас всегда угощала. — Ты познакомишь нас? Сердце Влада пропускает несколько ударов, а сам он пытается понять, показалось ли ему, или Лале действительно сказала это. Лале просила познакомить её с Елизаветой, причём делала это абсолютно серьёзно, смотря на него так чисто и так внимательно. Знает же, что не сможет сделать этого, понимает же, что это просто невозможно… но все же просит. Верит? Неужели верит в лучшее, даже когда исход ясен заранее? — Конечно, — с дрожью в голосе отвечает он, пытаясь выдавить улыбку. — А ещё я бы хотела прокатиться сейчас на лошади, — мечтательно произносит Лале. — На белой лошади с чёрной гривой. Чтобы скакать по полям против ветра и все видели, как развивается её грива, как стучат копыта о мокрую землю, как освещает её солнце… — Покатаемся, — шепчет Влад. — У нас как раз есть одна такая: красивая, благородная, и с длинной чёрной гривой. Словно для тебя готовили, да? — Да, — улыбается Лале. — Обещай, что мы покатаемся вместе, хорошо? — Конечно, милая. — Но перед этим мне нужно уйти из Империи, — она задумывается, а после ухмыляется игриво. — Я хочу сбежать, Влад. Как настоящая бунтарка. Хочу быть той девушкой, о которой будут шептать гадости, но в душе будут знать, что я счастливее любой в гареме. Хочу сбежать с тобой в Валахию, хочу быть неподвластна Мехмеду. Хочу свободы. Влад чувствует, как к глазам подступают слёзы, но он не торопится их унимать. Его маленькая, милая Лале говорила такие сильные и по-настоящему взрослые вещи. — Вот увидишь: только тебе лучше станет, сразу побежим в Валахию, возьмем Амеранту* и моего верного Грома, и покатимся на край света, подгоняемые ветром и освещаемые солнцем. О нас будут слагать легенды, о нас будут шептаться, как о самой романтичной паре за всю историю сотворения мира. — Это слишком поэтично, — хихикает Лале. — Мне предостаточно лишь поля, свежей травы и тебя, Влад. Мне не нужна мировая слава. Мне нужна свобода. Свобода и ты. — Тогда у нас будет лишь поле, свежая трава и мы друг у друга, — Влад смаргивает слёзы, обращая глаза наверх, к потолку, судорожно выдыхает и крепче прижимает Лале к себе. — А потом ты станешь княгиней Валахии, будем править вместе. Вот увидишь — все будут нами восторгаться. — А если народ меня не полюбит? — девушка поднимает взгляд на юношу, печально сверкая мокрыми глазами. — Как тебя можно не полюбить, глупышка? — смеётся грустно он, целуя Лале нежно в лоб. — Все тебя любят. А те кто не любит — просто не знают о тебе. — Но вдруг нет? — Тогда пусть они покинут Валахию, ведь тебя люблю я. Лале закусывает губу и радостно улыбается, опуская смущенный взгляд вниз. — А у нас будут дети? — тихо спрашивает она. — Я очень хочу мальчика и девочку, Влад. Хочу, чтобы ты вырастил настоящего война, а я — принцессу. — Обязательно будут, любимая, — Влад вдыхает аромат волос Лале, крепко сжимая её пальцы в ладони. — Мы будем самыми счастливыми на свете. Знаешь, почему? — Почему? — Потому что мы любим друг друга так сильно, что остальное уходит на второй план. Просто в мире нет ещё того, что могло бы затмить наши чувства. — И ты обещаешь любить меня всегда? — Всегда, Лале, — шепчет он. — Я буду любить тебя всегда. — Я тоже буду любить тебя всегда, — заключает девушка, прижимаясь к мужской груди ближе и закрывая глаза. — Так сильно, как никогда никого и ничего не любила. Влад улыбается, чувствуя дорожки холодных слёз на щеках, утыкается носом тёмноволосую макушку Лале, лежащую на нём, и молчит, вслушиваясь в судорожное, сбитое дыхание возлюбленной. — Почему ты принес именно жёлтые тюльпаны? И лишь только сейчас он вспоминает о причине утреннего волнения. Так сильно волновался он из-за цветов, так трепетно выбирал цвет, а в итоге забыл о них в самый важный момент. И так же лишь сейчас Влад задумывается: а ведь правда — почему? — Просто когда я их увидел, я сразу вспомнил тебя. Такие же яркие, живые, светлые. Они похожи на маленькие солнца, понимаешь? — Ты сравниваешь меня с солнцем? — Я знаю, что ты в разы ярче, Лале, — улыбается искренне Влад. — Но среди всевозможных цветов мои руки потянулись именно к этим. Лале молчит некоторое время, думает, мучает юношу собственными долгими размышлениями. А после, крепко сжав его ладонь, произносит: — Ты угадал, Влад. Это именно они. Желтые тюльпаны. — Я… я угадал? — едва слышно шепчет он. — Ты угадал. Дракула радостно улыбается сквозь слёзы, поднимает голову и произносит для себя эту фразу вновь: — Я угадал. — Я всегда в тебя верила и верю, — она улыбается, рисуя на его груди пальцем, поворачивается сильнее и закрывает веки, крепко вжимаясь во Влада. Лале засыпает почти сразу, оставляя его наедине с собственными эмоциями. Слёзы льются так сильно, как не лились ещё никогда, а руки сильно сжимают плечи девушки, боясь отпустить её хоть на миг. Владу так больно. Так, чёрт возьми, до ужаса больно. Он слышит, как тяжело ей дышать, он помнит, как она останавливалась на полуслове, чтобы проглотить солёную кровь после кашля и не пугать его грязными платками, помнит мутный взгляд её небесно-голубых ранее глаз, чувствует излишнее тепло женского тела, слишком холодные пальцы рук и дрожь ладоней. Видит слабость, сонливость, так не присущую его постоянно веселой и озорной Лале молчаливость и чувствует, как раскалывается сердце. Влад прижимает девушку к себе так близко, так до отчаянности сильно, что даже боится причинить ей боль от столь крепкого объятия, однако страх потерять её в разы сильнее. Он просто боится завтрашнего дня, боится всех последующих дней, потому что понимает, что это последние дни Лале. Что не сбегут они в Валахию, не прокатятся по чистому полю под лучами золотого солнца, не посетят чужие страны и не станут великими правителями. Что Влад обречен на погибель так же сильно, как и обречена Лале. Что он будет томиться среди собственного одиночества, чтобы потом умереть от собственных рук, ведь надежд на счастье у него не останется. Вот она — его надежда на счастье! Смертельно больная Лале-Хатун, дрожащая в его руках от лихорадки, хватающаяся отчаянно пальчиками за жизнь и так грустно сопящая ему в грудь, молящая судьбу о жизни, а бога о безболезненной скоропостижной смерти. Вот его шанс жить долго и счастливо — умирающая на нём Лале. Умирающая с такой же трагичностью, с какой гибнут в его душе последние остатки света и добра, счастья и любви. Влад мотает головой, прижимает Лале и молчит, ненавидя мир за эту несправедливость.

Он просто ненавидит весь этот чертов мир.

— Влад, — шепчет Лале едва слышно, приподнимая голову, но не открывая глаз. — Пообещай мне одну вещь, хорошо? — Конечно, любимая, — убито молвит он. — Что угодно. — Проживи эту жизнь за нас двоих. Прошу, будь счастлив. Влад сломанным от слёз голосом шепчет избитое до боли «хорошо», понимая, что ни черта это не «хорошо». Как он может прожить эту жизнь будучи счастливым, если его счастье умирает? Как он может заставить себя улыбаться, если лишь она могла заставить его это сделать? — Я люблю тебя, Влад. — И я люблю тебя, Лале-Хатун.

***

Дата неизвестна

«… Я любил её так сильно, как никого не любил. Боже, я бы отдал всё на свете, лишь бы увидеть её еще хоть раз, хоть на пару секунд! Услышать нежный голос, почувствовать бережное касание рук, нежное прикосновение губ… Я люблю её всегда, не прекращая ни на миг. Я уехал утром, потому что янычары нуждались во мне особенно сильно, не желая слышать ничего и ни о ком. Я сражался с особой жестокостью, рвал и метал, пускал врагов в бегство, лишь бы закончить эту бойню поскорее — я хотел обратно к ней. Мне обещали долгожданный отдых, после битвы с кем-то (счёт я потерял уже давно, а вести его и не собирался), поэтому мне хотелось поскорее показаться страшным воином или сумасшедшим калекой, но в глазах главнокомандующего я все еще выглядел машиной для убийств, которую выгодно пускать в бой. Я не видел ничего кроме крови, не слышал ничего, кроме криков. Я дышал огнем, запивал его кровью и умывался порохом и грязью — я был этой войной. Я выглядел чудовищем, но меня не волновали эти мелочи, ведь это делалось лишь на благо моей Лале. Я хотел домой, хотел к ней. Увидеть, услышать, ощутить. Но я не получал даже писем. Аслан молчал, молчали слуги, молчала Лале — я был в неведении. Сколько писем написал я тогда!.. Сколько слов любви выписывало перо, сколько бумаги ощутили мои чувства, но их не ощущала лишь та, кому это предназначалось. Я не знал что с ней, я не понимал и был настолько испуган, напуган, растерян, что сражался жёстче и кровавее. Я лишь хотел убедиться, что она жива. Боже, почему ты лишил меня даже этой возможности?! Мне бы хватило одной весточки, одного маленького словечка! Но она молчала! Я не видел её неделю, я не слышал о ней ничего!.. Я был убит морально, пока руки мои убивали других. Я вымещал всю злость на врагах, копил слёзы и крики в рукавах и коже, резал себя мечами, ножами, плакал, плакал и плакал, лишь потому что не знал.       Неведение — хуже смерти. Хотелось сорваться с места, поехать обратно во дворец и бежать к ней, но было запрещено. Я пытался, — право, — пытался изо всех сил! Я сбегал ночью, сбегал утром и днем, но меня ловили, наказывали, били. Я страдал пойманным диким зверем. Неведение убивало изнутри, резало и жгло. Но хуже неведения была лишь только одна фраза, которую я получил последним утром той злосчастной недели. Одна чертова фраза сломала меня навсегда, разрушила сердце и затмила остатки света души, давая проход злу, тьме и вечному мраку».       «Лале умерла этим утром. Мехмед».

Какие бы тюльпаны он не приносил в её покои, какие бы слова не говорил — судьба осталась неизменной.

Красные тюльпаны подарили им надежду, пускай и были совсем не теми тюльпанами. Розовые тюльпаны подарили им вечность, подарили им звезды, но всё ещё оставались не теми тюльпанами. Жёлтые тюльпаны стали именно теми тюльпанами, однако именно они забрали у них всё, что только у них было. Они забрали у Влада жизнь. Забрали Лале-Хатун.