Записки юного графа Дракулы

12:45 — Stripped — Etham Already Gone — Sleeping At Last Falling Like The Stars — James Arthur Someone You Loved — Lewis Capaldi Scared — Jeremy Zucker Perfect — Cole Norton

«Если ты хочешь вытерпеть жизнь — приготовься принять смерть» — Зигмунд Фрейд.

26 июня, 1448 год

«Великие умы часто рождали своими губами невероятно замудренные изречения, которые впоследствие становились цитатами, доносившимися из каждого угла, парка, сквера, озера и грязной канавы, пускай там они были абсолютно невпопад и выглядели больше глупо, чем мудро. Сколько фраз сказал Конфуций, сколько записей осталось на стенах дворца султана и сколько нераспознанных рун таили потемневшие со временем свитки и бумаги — всё это считалось величайшим достоянием нашего времени, вне зависимости от того, действительно ли они были умны или просто подвергались такой оценке из-за тех самых уст, из которых, собственно, они и появлялись. Говорил ли Конфуций глупые вещи? Заставлял ли общество усомниться в своих светлых изречениях? Навряд ли. Однако я бы самолично посмотрел на того человека, кто посмел ляпнуть «все, что ни делается — то к лучшему», взял бы его за грудину и хорошенько тряханул, попытавшись перед этим оставить след от его физиономии на бетонном столбе дворца, дабы увековечить гравюру его умной головы в величественных стенах. Так ведь поступают с мудрецами? Оставляют их след в истории, влезая в эту самую историю, распихивая всех по углам, вжимая в грязные клумбы давно увядших без влаги цветов, а после поднимают гордо острые подбородки, подпирают их костлявыми пальцами и довольно блестят хитрыми очами, наблюдая за всей той абсурдной какофонией людских тел, что пытается подобраться к их мраморному пьедесталу. Мудрецы умны — спорить тут нужды никакой нет. Но ведь даже умный человек способен на дичайшую глупость, не так ли? Так вот тот самый адский мудрец, сказавший столь откровенный бред и наглую беспамятную ложь, заслуживает самой что ни на есть жестокой казни, потому что он просто дьявольски неправ. Разве заслужила Лале такой боли и судьбы? Разве жизнь суровая недостаточно ящиков Пандоры преподнесла этой прекрасной и доброй девушке? Разве безумие Мехмеда не являлось самым страшным сном для этого луча солнечного света, и сейчас Всевышний спешил наверстать упущенные злодеяния и выместить весь гнев небесный на народ людской, обращая его на одну несчастную Лале? Бред сивого мерина! Не заслужила она всей этой боли! Счастье, богатство, любовь — вот, чего ждать должна была Лале. Не лекарств и лечебных настоек, не начищенных благовониями простыней и выдраенных до проплешин седых ковров, не тусклого света в покоях — ничего из этого не должно было коснуться её. Вовсе не лёгкая вуальная накидка и тряпка с влажной водой должны были лечь на бледный лоб, а красивый свадебный платок. Вовсе не россыпь цветных таблеток должна была поселиться на драгоценных блюдцах, а горы редких сладостей, привезённых со всех глубинок Востока. Вовсе не таинственной болезни должна была подчиниться непокорная Лале, а собственному интересу и любознательности, чего у неё было в большом количестве и в прекрасном достатке. Всё это было неправильно. И всё делалось совершенно, абсолютно не к лучшему. Хотелось рвать и метать, взывать к Богу и звать Сатану, рвать на голове волосы и глушить в ладонях крик, но ничего бы из этого не помогло. Казалось, словно Бог давно уже покинул нас и не появляется в наших скромных жизнях, пуская всё на самотек, словно мы с этим ужасом справляемся. Не справляемся, ни капельки не справляемся…»

Влад хватается за голову, оттягивает тёмные пряди и с закрытыми глазами обращается к ясному небу, уже темнеющему с приходом едва заметного лунного диска. Тяжело дыша и борясь с ураганом внутри, он опускает безвольной марионеткой подбородок, утыкаясь острым носом в колени и погружаясь окончательно в себя, вдыхая и выдыхая тягучий жаркий воздух. Влад сжимает в руках стебли цветов, чуть ли не до хруста вжимая их в кожу ладоней, облизывает сухие губы и игнорирует подошедшие к глазам слёзы. Душа разрывается на мелкие частицы, обращается в пыль и оскверняет всю светлую душу. Облетает тело полностью, заполняя собой все свободные места, и, омрачая сердце юноши, разрушает его. Влад чувствует, как медленно разрушается, как падает вниз с обрыва и разбивается, превращаясь в никчёмную массу костей и тёмной липкой крови. Как желание лечь на мокрую траву и никогда не вставать с неё более сражает всё внутри. Он действительно не хочет вставать. Он действительно предпочел бы лежать тут до смерти, отказываясь от воды, еды и необходимого кислорода, лишь бы смерть в грязном, рваном балахоне скорее забрала в свою холодную обитель и подарила так желанную свободу и так волнующую сердце любовь, какой лишила его жизнь. По коже проходит холодок и Влад чувствует, как дрожат его пальцы, как сложно открыть глаза с каждой новой секундой и как леденеют тюльпаны в руках.

На этот раз они были розовыми.

Влад выбирал их трепетно, вглядываясь в каждый лепесток и вслушиваясь в каждый аромат, стараясь найти самые красивые, самые яркие и самые душистые, лишь бы обрадовать Лале. Он знал, что она всё равно его поблагодарит, что её глаза заискрятся, что она с радостью примет букет и никогда не посмеет себе пренебрежительно хмыкнуть, фыркнуть и даже не взглянуть в его сторону, однако мысль о том, что он сможет показать ей всю свою любовь в цветах грела душу так сильно, что хотелось петь и танцевать, скупать товары бедных и улыбаться Мехмеду. Грела, но когда до осознания парня доходило, что он не может сорвать любимые цветы для девушки, ради которой Влад готов горы сворачивать и возводить города, то эта самая мысль обжигала похлеще разгоряченных речей и самых болезненных пощёчин. Это же чёртовы цветы. О какой любви можно говорить, когда ты не можешь сорвать чёртовы нужные цветы? Его глаза глядят на розовые лепестки с огненной каемкой, безжизненно сверкают и сам Влад поднимается с травы, зачёсывая волосы назад и направляясь ко дворцу.

***

Лале хуже. Лале стало хуже и теперь её голос не звучит бесконечной соловьиной трелью, освещая звонким смехом все тёмные закутки дворца и вкладывая в каждое холодное сердце маленькую крупицу счастья, каким и являлась девушка. Теперь в покоях появился несменный таз с холодной водой, который предназначен для тех моментов, когда хрупкое тело Лале охватывает жар, не позволяющий ей ночью сомкнуть небесно-голубых и ранее ясных глаз, а на столе лежат белоснежные платки, которые со временем пропитываются алой кровью, когда на девушку нападают порывы ужасного кашля. Шторы окон больше не распахиваются, а лишь чуть приоткрываются, чтобы не мешать усталому взгляду, посещение покоев сокращено вдвое, из-за чего многим не позволяли навещать Лале. Да и сама Лале того не желала, ведь сил не оставалось. Теперь её жизнь действительно походила на борьбу, и каждый новый день отвоёвывался десятком льняных платков, порцией новых сильных таблеток и множеством служанок, бегающих вокруг и выполняющих поручения врачей. Не было больше того озорства, с каким Лале встретила эту невзгоду. И Владу было безумно стыдно за то, что он не находится возле неё. Что не его рука поглаживает её спину во время кашля, что не его пальцы лежат на мягких и холодных ладонях, что не его голос радует её сказками и стихами, рассказами о детстве или новыми городскими сплетнями. Стыдно, что не Влад переживает с ней эту болезнь, что не он дарует ей желание жить и верить в лучшее. Что не он находит слова поддержки и не он ласкает надеждами на счастливое будущее, в котором они вместе. Особенно стыдно было за то, что помимо его физического отсутствия возле Лале, он не может подарить девушке эту веру в жизнь, ведь сам потерял её. Сам не верил в излечение возлюбленной, сам не надеялся на счастливый конец.

Он умирал вместе с ней, причём так же медленно и так же болезненно, так же тягуче и так же невыносимо.

Руки Влада медленно ложатся на холодный металл ручки, надавливают и отпирают тяжелую дверь. С каждым разом заходить в покои Лале становится всё труднее и труднее, ведь солнце не выходит, дождь не умолкает, а птицы не щебечут, как это было ранее. Девушка сидит на ногах, прикрывая колени тёплым одеялом, и читает книгу по любимой астрологии, лежащую в потёртой кожаной обложке и пахнущей старой библиотекой. Тёмные волосы едва заметными волнами спадают на оголённые бледные плечи, прикрывая небольшие синяки на спине и болезненно сильно выступающие ключицы. Яркое лёгкое платье, носить которое Лале не отказалась и, наоборот, почти боролась, лишь бы ей позволили снова ощутить себя здоровой и свободной, ведь именно в таких платьях она ходила по садам дворца, встречала рассветы и провожала бурые закаты, прощаясь и встречая старые дни, подчеркивало бледность её кожи, делая её почти молочно-белой, словно жемчужной. Однако Влад видел в ней лишь красивую фарфоровую куклу, которая выглядела так прекрасно и так волшебно, что завораживала и приковывала взгляд. Красивую, магическую, но абсолютно неживую. — Влад? — обращается к нему нежный голос Лале, вынимая из печальных раздумий. — Лале… — Влад чуть кланяется, прикрывая глаза и наслаждаясь тем, как мелодично звучит его имя из женских уст. — Не помешал? — Ты никогда мне не мешаешь, Влад, — девушка улыбается, достаёт со столика возле кровати маленькую сплетённую косичку из полевых цветов, использовавшуюся для запоминания страницы, на которой остановилась Лале при прочтении, закрывает книгу и откладывает её в сторону, обращая всё внимание на Влада. От его глаз не ускользает то, как дрожат её хрупкие пальцы, как трясется в них самодельная закладка и как сложно Лале даётся заправить прядь волнистых волос за острое ухо. — Приятно слышать это, — ответно улыбается он. — Я тебе цветы принёс… — Правда? — глаза Лале моментально загораются счастливыми искорками. — Точно! Совсем их не заметила. Влад протягивает пышный букет из розовых тюльпанов девушке, задерживает дыхание и внимательно наблюдает за её реакцией, выпадая из реальности на пару минут и ожидая вердикта. — Какие красивые, — теплая улыбка украшает уставшее девичье личико, а руки кольцом смыкаются на цветах, прижимая их к себе. — Спасибо тебе. Они просто восхитительны. — Я угадал? — решается спросить Влад, тяжело сглатывая ком в груди. — С чем? — С цветом. На этот раз, я угадал? Лале колеблется с ответом, закусывая розовую губу и поднимая брови в немом удивлении и замешательстве. Она приподнимается с кровати, игнорируя указания врача не вставать, распутывает алый бант ленты из легкого атласа, ставя цветы в расписную хрустальную вазу, а после, посмотрев виновато на парня, устремляет взгляд в пол, теребя тонкие пальцы. Его словно оглушают ударом под дых, а после разбивают стеклянную плитку о голову, давая понять, что он снова оплошал.

Не угадал. Ошибся. Это не розовые тюльпаны. Вот же чёрт.

— Влад… — Прости, — шепчет Влад, понуро опуская голову и сжимая челюсть. — Прости. Я пытался найти подходящие, но я… Чёрт, мне жаль, Лале. Его тон такой грустный и печальный, что сердце Лале обливается кровью, от осознания того факта, что она и послужила причиной такой тоски. Она быстро подбегает к юноше, берёт его лицо в свои ладони и крепко-крепко сжимает, поворачивая к своему и прикасаясь своим лбом его. Глаза Влада закрыты, а мышцы напряжены. Лале чувствует, как внутри него бушует буря, как сносит всё на своем пути и как накрывает его с головой, топя под тяжёлым слоем ледяной воды. Она так же чувствует, как его тело расслабляется с каждым её касанием, как дыхание становится спокойнее и горячие пальцы сжимаются на её тонкой талии, из-за чего Влад прижимает Лале к себе и не позволяет отдалиться ни на миллиметр, боясь упустить или потерять девушку. — Мне жаль. — Нет-нет, Влад, прошу, не вини себя, — тихо молвит Лале, поднимая лицо парня к своему. — Прошу, не будь томим нелепым чувством вины. — Я не смог даже подарить тебе любимые цветы, Лале, — грустно усмехается он, раскрывая нехотя глаза. — Как я могу говорить тебе о любви и не суметь подобрать цветы? Это же… Просто цветы… — Какая разница, какого цвета тот или иной цветок, если вся суть таится в его предназначении? — улыбается девушка, глядя в голубые глаза Цепеша. — Я ценю цветы не за их цвет, а за то, что именно ты их мне принес. Я ценю то, что ты здесь, что обнимаешь меня, что не отпускаешь. — Но я не смог тебя уберечь, — Влад чувствует, как в уголках глаз копятся слёзы, готовые вот-вот упасть по впалым щекам вниз и разбиться о холодный пол. — Я не смог… — Влад, — Лале, спрятав тёмную прядь мужских волос со лба, тёплыми пальцами стирает с лица Влада кристальные капли, искренне светясь улыбкой. — Ты любишь меня. Мне достаточно этого. — Ты не представляешь, как сильно, — признается он, перемещая руки на щеки девушки. — Я… — Я знаю, — кивает брюнетка. — Прошу, не мучай себя ненужными признаниями. Я всё знаю сама. Хатун ласково глядит в его глаза, покрасневшие от слёз и всё ещё такие сверкающие под солнечным светом, проводит большим пальцем руки по щетинистой щеке и оставляет на искусанных мужских губах лёгкий, почти невинный поцелуй, так свойственный ей. Лишённый любой пошлости и страсти, не нуждающийся в длительных актах пылкой и горячей любви, но такой желанный и такой необходимый Владу в эту самую секунду. Её губы мягкие, теплые и такие сладкие, и как бы сильно он не грезил о более близком контакте с юной мисс Лале, ему было достаточно нежного, словно порхание крыльев невесомой бабочки, касания девичьих губ к своим, совершенно спокойное и такое влюбленное. Он направляет свой взгляд на светящуюся от счастья Лале, улыбается сквозь стекающие по щекам слёзы и сжимает её маленькие пальчики в своих холодных ладонях, а девушка, пользуясь этим жестом, прикладывает их ладони к его груди, как бы выискивая под лоскутами ткани стучащее о стенки грудной клетки сердце, становившееся громче и быстрее в присутствии этой темноволосой бестии, именуемой Лале-Хатун. — Чувствуешь? — спрашивает она, шепча совсем-совсем тихо. — Твоё сердце бьётся. Это громче любых твоих слов, понимаешь? — Неужели что-то способно заменить слова? — хмурится Влад, внимательно вслушиваясь в биение собственного сердца. — Слова — это лишь частицы, сотрясающие воздух. Они лишь усиливают посыл нашего тела, но вовсе не передают его суть. Неужели ты хочешь сказать, что «люблю» скажет тебе больше, чем искры глаз или белоснежная улыбка, неужели «нуждаюсь» волнительнее, чем тёплые ладони, сжатые на твоих руках или крепко прижимающиеся к твоей груди, неужели что-то сравнится с тем, как сердце выскакивает из груди при виде того, чего мы так желаем и того, о чём не можем порой даже мечтать? Неужели слова скажут тебе больше, чем разлука с близким, смерть или сильная ссора? — Лале наклоняет голову. Её голубые глаза пробегают по сосредоточенному лицу парня, останавливаются на вновь упавших прядях волос и пальцы сами тянутся поправить бессовестный локон, что не остаётся без внимания юноши. — Слова сильны — спорить об этом смысла нет никакого. Раны они оставляют глубокие, болезненные и незаживающие, точно так же, как и радует нашу душу, стоит нам сказать о том или ином достижении. Но именно поступки, касания заставляют нас трепетать. Понимаешь? — В таком случае, — медленно произносит Влад. — Я хочу знать, как могу показать тебе всё то, чего ты так заслуживаешь. Хочу подарить тебе вечность, моя милая Лале, но я не знаю, как могу сделать это. Девушка улыбается одними лишь кончиками рта, розовея мягкими щеками, глаза её сверкают шаловливой детской искрой, а пальцы сжимают руку Влада, предвкушая озвучивание желания, о котором так болела её душа последние недели под серым потолком. Как мрачнело сердце, стоило ей встретить очередной рассвет, лежа на кровати под одеялом и выжимая холодную тряпку, приветствуя утренние лучи солнца по одним лишь отблескам на полу, как скреблись на душе когтистые кошки, когда вместо безграничного алого солнца, тонущего в вечернем закате, каким она всегда любовалась с Асланом и Владом, она наблюдала лишь маленький кусочек от бесконечности в полупрозрачной шторе на окне. И как хотелось плюнуть на всё, отсалютовать на прощание и сбежать вниз по узенькой лестницы, ломая крыши домов и разгоняя стайки разноцветных бабочек. Как жаждали ноги её собрать пятками холодную росу с зелёной травы, как нуждались руки в прикосновении ледяной воды из рудника, как мечталось вплести в шелковистые волосы ту или иную незнакомую травинку.

Как хотелось Лале одной лишь свободы!

Как было нестерпимо больно ощущать себя гордой орлицей, крылья которой не просто подрезали, но и грубо оторвали от спины, заточая её в вечную, нескончаемую пытку, выражавшуюся в бесконечных холодных прутьях четырех стен ее покоев, в котором она не ощущала себя более живой. Отнять у Лале так ценимую ею бесконечность, так любимую свободу, так необходимую вечность — преступление, похуже убийства.

«Потому что если кто-то в этом мире и заслуживает свободы, так это юная Лале-Хатун»

— Прошу, не давай мне ложных обещаний, если не уверен в их исполнении, — молит девушка, опуская тоскливо глаза в пол. — Я готов поклясться собственной душой, что сделаю всё то, что в моих силах, — тут же отвечает Влад, раскрывая рот в немом изумлении. Она выжидает паузу, словно ожидая изменения ответа Цепеша. Словно сама боится собственной мечты, не желает её исполнения, пускай сердце так и рвётся к иллюзии свободы. Но Влад непреклонен — ждет её слов, терпит пожирающую душу грусть сдерживает свое любопытство. — Я хочу посмотреть на звёзды, Влад. Как раньше.

«Как раньше»

Два слова, разбившие сердце юноши на две половины. Слова, означающие конец всего прошлого, настоящего и так не состоявшегося будущего. Их прошлого, их настоящего, их будущего. Лале сдалась. Лале могла сказать «как всегда» или «как мы любим это делать» или «как мы любим всегда это делать», но она сказала «как раньше», что означало, что это «раньше» уже прошло и никогда более не повторится. Она никогда бы так не сказала случайно, ведь всегда верила, что хорошие события цикличны и проигрываются раз за разом, даже если они совершенно одинаковы. Они повторяются и никогда не заканчиваются. А сейчас она взяла и острым ножом обрезала всё их будущее, давая понять, что не будет больше такого. Что не будут больше смотреть они на звезды, не будут бегать по траве, спать в секретном домике. Сдалась. Лале сдалась. — На звёзды? — переспрашивает он дрожащим голосом. — Как же мне тебя вывести из покоев? — Я не знаю, — честно шепчет Лале, пожимая узкими плечиками. — Я просто этого хочу. — Сильно хочешь? — Невероятно. Влад облизывает сухие губы, тяжело вздыхает и, посмотрев вновь на поникшую девушку перед собой, произносит: — Тогда будь готова, когда солнце спрячется за горизонт, а луна уже вовсю будет светить.

***

Влад глядит на Лале, свернутую под теплым пледом и внимательно смотрящую на ночной небосвод, следя за каждой звездой и каждой искоркой на тёмном полотне, что загоралась, потухала, появлялась вновь. Она изредка смеялась, рисуя пальцем чудаковатые изображения мифических существ, лесных животных, а после поворачивала голову на юношу и интересовалась с неподдельной строгостью, видел ли он все те чудеса, какие заметила она. А стоило ему помотать головой, как она шутливо злилась, обижалась и отворачивалась, продолжая сверлить голубыми глазами небо. А ему было так хорошо сейчас: лежать на траве, чувствовать теплоту земли под своей спиной и наблюдать лишь только за одной Лале, которая так красиво светилась среди ночного лунного освещения. Подобно небесному ангелу от неё шла какая-то духовная яркость, а так же пахло свежими цветами и чем-то приторно сладким. Когда они встретились впервые, Влад посчитал, что так тошнотворно пахнут излюбленные девушкой тюльпаны, однако сейчас он наконец понял, что вовсе не цветы даруют Лале приятный аромат. Сама Лале так пахнет. Лале и есть тот самый волшебный тюльпан, о котором слагают душещипательные легенды, пишут книги и посвящают любовные серенады. Лале была лучиком света в его жизни, его светом души. И сейчас, лёжа всего в паре сантиметрах от неё, поглаживая ладонью мягкие тёмные волосы и наслаждаясь её тихим дыханием, Влад ощущает себя самым счастливым человеком в мире, ведь никогда прежде не чувствовал себя так хорошо и так свободно.

Словно сама Хатун дарила ему эту свободу.

— Влад, смотри! — восторженно восклицает она, хватая парня за руку и поднимая её вверх, указывая на усеянное звёздами небо. — Видишь, видишь?! — В чём дело? — хрипло смеётся он, обращая расслабленный взгляд на небо. — Неужели ты не видишь? — хмурится Хатун. — Это же Аслан! Вон, посмотри внимательнее! Цепеш следит голубыми глазами за хрупкими, трясущимися пальчиками Лале, что соединяют звёзды ноготком, мысленно проводя каждую линию и удивленно поднимая брови, когда небесные искорки действительно походили на их общего друга. — Вот тут его острый нос… — Которым он лезет во все наши дела, — хихикает Влад, дополняя Лале. — Которым он лезет во все наши дела, — соглашается девушка, краснея. — А вот тут его волосы. Такие же длинные, правда? — И такие же беспорядочно-неухоженные. — Неправда! — Лале ударяет его шаловливо в плечо, улыбаясь. — Вовсе они не такие! Они красивые, длинные и блестящие… — А ещё в них путаются колоски золотой пшеницы, конечно, — кривит лицо парень, закатывая глаза. — Знаю я твои красивые фразочки. — Ты просто ему завидуешь. Вот и всё. — Никак нет! — Да! — Ты сама виновата, Лале! — быстро произносит он, переворачиваясь к брюнетке и начиная её щекотать по животу и шее, наполняя ночной сад звонким девичьим смехом. — И не моли меня о пощаде! — И не посмею!.. — прерывисто выдыхает она, стараясь спрятаться от пальцев Влада, что нарушали её мнимое спокойствие своим пощипыванием и болючей щекоткой, которую до смерти не любила Хатун. Влад вскакивает на колени, сильнее щекоча Лале, садится ей на ноги и продолжает детскую пытку, игнорируя приступы её заливистого хохота. Они продолжают это пару минут, пока девушка окончательно не выдыхается, а Влад, ожидая признания собственной победы, лишь сильнее вжимает её в землю, только помимо этого ещё и наклоняется лицом к её разгоряченному личику и, довольно улыбаясь, произносит шепотом: — Я выиграл, Лале-Хатун. — Нет, Ваше Святейшество*, — фыркает она. — Победа всегда остаётся исключительно за дамами. За пару секунд она приникает теплыми губами к его холодным, прикрывает глаза и протягивает острые пальчики в тёмные волосы Влада, взлохмачивая их и оттягивая. Удивленный и даже ошарашенный таким исходом парень, лишь несколько мгновений приходит в себя, а после, словно опомнившись, прижимает ладонь к спине Хатун, притягивая её к себе и углубляя нежданный сладкий поцелуй, рождая в нём нотки старых греческих вин с долгим возрастом и детской шалости, погружённую в ночную свежесть и утопающую под светом молочной луны, словно одобрительно глядящую на них и так по-старчески добро кивая, радуясь за влюблённых друг в друга. Влад улыбается сквозь поцелуй, не веря собственному счастью, пытается быть ближе к Лале и ласково прокладывает тёплую дорожку пальцами по нежной шее и путается в шелковистых волосах, нежно и по-настоящему любяще их перебирая. Лале же, пользуясь минутной слабостью Влада и убеждая себя в том, что сама не поддаётся его умелым рукам и губам, так сладко и так маняще отводящих её за пределы реального мира и укутывая ласковым сном фантазий, резко толкает парня в плечи и переворачивает его на спину, оказываясь наверху. — И в этот раз дамы выиграли вновь, — победно улыбается Лале, выдыхая ему в губы. — Вы чертовски сильная плутовка, мисс Лале, — ухмыляется Влад, слизывая с собственных губ сладкие остатки её. — И я совсем не прочь поддаться Вашему влиянию, если Вы подарите мне своё сердце. Она поднимает вверх тёмные брови, ложится локтями на траву, оказываясь совсем близко с лицом Влада, и, чувствуя его дыхание на собственном лице, игриво глядит на него и закусывает губу, произнося: — Извольте, — Лале взмахивает тёмными прядями волос, скидывая их обратно на прямую спину. — Не могу подарить я Вам сердце своё, ведь давно уже являетесь его обладателем Вы. Владу кажется, как воздух из лёгких исчезает который раз за сутки, заставляя его почти задыхаться. Её слова разгоняют стайки мурашек по мужским рукам и шее, пускают сотни электрических разрядов по телу и просто на пару минут вынимают из яркой, впервые за последние пару недель, реальности и выпускают в мутную дремоту, в которой лишь раздавалась фраза, брошенная Лале так беззаботно и так игриво.

«Не могу подарить я Вам сердце своё, ведь давно уже являетесь его обладателем Вы».

Это было сравнимо с его признанием в покоях девушки, ощущалась некая безысходность, утонувшая в расслабленной рефлексии и сосредоточенная в таких голубых глазах, отражавшись в себе все звёздное небо и всю бесконечную вечность, которой, казалось, владела Лале-Хатун, улыбаясь так свободно и так счастливо. Так, словно ничего не происходило, словно лишь только подкрадывающийся хищным зверем холод весенней ночи морозил их тела, а лунный диск освещал лица тёплым светом. Словно Лале была абсолютно здорова и совершенно по-настоящему счастлива, а Влад ощущал себя вновь светлым. Словно не раскалывалась его душа на две половинки от осознания того, что совсем скоро ему предстоит выйти на этот газон вновь и почувствовать лишь колючий ветер, обжигающий щёки своим холодным языком, а картины на тёмном полотне звёздного неба никогда больше не проявят на своей фиолетово-лазурной синеве искрящихся животных или улыбающиеся портреты их постоянно веселого и постоянно опьяненного своим нескончаемым счастьем трио. Пускай по утрам его не отпускала скоблящая душу скорбь, пускай вечерами слёзы сами по себе лились из светло-голубых очей вниз по бледному лицу, пускай руки тряслись на протяжении всего дня, а сердце выпрыгивало из груди, когда тот или иной незнакомец или посол появлялся возле его глаз и начинал свою замудренную речь, излагая её впопыхах и с большим количеством вздохов и ахов.

Боялись уши услышать эту фразу. Боялись и уши, и сердце, и душа.

Услышать, что сегодня сердце Лале-Хатун остановилось навсегда, обрушив на всю империю последний свой удар, подобно колокольному звону. Что не обрадует больше её смех людей, не обрадуют руки её друзей. Не обрадуют губы ее губы и лицо Влада. Но сейчас Влад лежит под лёгким телом Лале, чувствует её горячее дыхание и вслушивается в то, с какой силой колотится обезумевшее от блаженного экстаза сердце, стоит только девушке коснуться его рук или прильнуть к губам. И он чувствует себя не-ве-ро-ят-но слабым возле неё. Но он совершенно не стыдится этой мимолетной слабости, ведь помимо неё он так же и впервые за долгое время ощущает себя счастливым. По-настоящему счастливым. — Наша судьба схожа с сюжетом какого-нибудь зарубежного любовного романа, — мечтательно протягивает Лале, опуская локти и ложась на грудь Влада. — Было бы здорово, если бы и мы легли в основу той или иной книжки. — Боюсь, что читатель прольёт слишком много слез, когда дойдет до этой главы, — Цепеш грустно смеется. Он осторожно берёт волнистый локон Хатун, наматывает его на палец и осторожно прокручивает, заворожено наблюдая за тем, как тёмные волосы сползает с его бледной кожи. — Неужто жизнь наша так трагична, милый Влад? Пускай и так, — пожимает хрупкими плечиками Лале. — Но и красивая история закончиться должна красивым печальным концом, чтобы вернуть читателя в реальный мир и произвести несгладимое впечатление человека настоящего, а не живущего на книжных страницах. Влад не отвечает, пропадая в собственных мыслях. Лале уже не пыталась уйти от суровой реальности: приняла судьбу за должное и расположила старуху смерть за соседним столом, чтобы та спокойно ожидала своей очереди и не мешала Хатун наслаждаться последними спокойными днями. Не воротило её от мыслей про смерть, не болело сердце при упоминании болезни. Была спокойна Лале-Хатун. — Но не печалься, — улыбается Лале. — В трагичных концах есть своя романтичная красочность и недалекое от счастливого окончания чувство наслаждения и особого умиротворения. Не желает спорить с ней, навязывая свою точку зрения, пускай так и хочется закричать девушке на ухо о том, что никакой красоты в этом нет, а есть только пошлая, гнусавая мрачность и темнота, которой и так хватает в его жизни. Влад лишь молча кивает, накрывает спину Лале своей широкой ладонью и закрывает глаза, вслушиваясь в её мелодичный голос, продолжающий рассуждать на тему красоты грустных окончаний литературных произведений, и изредка улыбается кончиками губ, когда Хатун прижимается ближе или потирается носом о его шею, вдыхая аромат мужского тела и расслабляясь в его руках сильнее и сильнее. Его тяготит мысль о скором приближении конца, но руки Лале, расположившиеся на его предплечьях и спине, делают необъяснимое, утягивая разум юноши из обгладывающей темноты и перемещая в сладострастную негу, заполоняя голову запахом эфирных масел из оливок и миндаля. Хочется кричать и плакать, стонать и рвать волосы в ожидании ужасного, но чувства эти перебивает спокойное излучение добра и нежности, которое олицетворяла в себе юная Лале-Хатун.

***

28 июня, 1448 год

«… О, Боги, как сильно влетело нам тогда от стражников, врачей и служанок! Как проклинал нас каждый, кто узнал о моей самовольности и неожиданном желании Лале — слов таких подобрать я и не смог бы. Однако видели бы вы, как горели глаза ее, как искрилась улыбка счастьем, стоило ей пересечь порог дворца! Нет, не было в жизни людской дня такого, когда солнце светилось бы ярче, чем делала это Лале, запрыгивая на кровать и рассказывала служанкам о всех тех чудесах, какие углядела на ночном небе, а те, пускай и бурчали под нос ругательства, все же вслушивались в зачарованные возгласы девушки. Жалел ли я тогда о том, что рисковал здоровьем Лале? Несомненно. Корил ли я себя за это? Конечно, не единожды. Боялся ли ухудшения и без того шаткого положения? До безумия сильно. Но помимо этого я понимал, что ни тогда, ни сейчас не смог бы ей перечить и отказывать в желаниях, ведь это было единственным, что было в моих руках. Я не смог подарить ей бесконечность в её настоящем понятии, но я подарил её сжатое содержание — ночное полотно со звёздами и искрящимися изображениями. Вечность в понимании звезд, так любимых Лале. Лишь только одно всё ещё заставляло душу обливаться горячей кровью: тюльпаны были до сих пор не те. Я позволил ей поддаться риску и соблазну опасности, лечь вновь на траву и подышать ночным воздухом, но я всё ещё не принёс ей нужные тюльпаны. Просто по той причине, что чертовы розовые тюльпаны всё ещё не те самые тюльпаны…