Вварденфелские песни

Морнхолд, венец и жемчужина раскинувшейся в песках Бал Фойена Альмалексии. Величественный город Дома Индорил, где ослепительная позолота шлемов сверкает над лазурными шарфами, где доблесть и долг звенят в песни стали и почтительный ропот вьется в завихрениях ладана. Морнхолд, жрецы и воители, золото, нефрит и белый мрамор. Морнхолд — песнь боевого рога и звон хрустальных подвесок… «Иди же сюда, иди», — застывшим змеиным взглядом смотрит Альмалексия мимо тяжелых стен и густых балдахинов. «Иди сюда, лживая дрянь. Иди же». У нее дрожат плечи. У нее сводит зубы. Белые-белые зубы за кроваво-красными губами цвета разломленного граната с далеких границ Хаммерфелла. Она неподвижна. Застывший монумент самой себе: золото кожи, темный, почти черный малахит татуировок, огненно-рыжий волос… Она совсем на него не похожа. У нее простоватое лицо с широкими скулами, бледно-серая кожа данмерки, в чьих предках затесались люди, и две толстые серебристые косы на плечах. Зачарованный стеклянный клинок на поясе ловит блики пламени и даже отражение самой Альмалексии — тонкий росчерк багряного золота. Она кланяется, придерживая вышитую бисером мантию, и говорит с почтительным интересом — Альмалексия едва не теряет концентрации и не падает с позором на пол. Конечно же, это не его голос. Его голос был раскатист и напевен, как зов боевых труб, пробуждающих в сердце храбрость, и вел ничуть не хуже звонкого охотничьего рога, выкликающего азартных ловцов на охоту. У нее же голос мягок и тих, будто немного надорван. Говорят, если надышаться пеплом отравленной земли, такое бывает. И все же слова складываются в ту самую витиеватую проволочную скань, каждый узелок которой — произведение искусства, каждый изгиб в которой — на своем, неповторимом, месте. Ее речь — это е г о речь, и его упрямство, и его благородная, немного слепая вера. Альмалексия не хотела с ним — ней — говорить, но теперь слабой рукой указывает на дверь в дальние комнаты, скрытую, потайную дверь, куда изредка приглашаются самые верные Руки и куда раньше тенью проходил Вивек. Среди шелков, шкур и подушек Альмалексия думает выхватить клинок и оборвать все сразу же, на месте, но у нее есть план, и она улыбается тонко и томно. Засахаренные ягоды комуники, шипучий шейн, разнообразные лакомства и мягкие подушки — Альмалексия ласкает гостью как может, а сама пьет как жаждущий в пустыне каждый жест, каждое слово, каждый поворот головы… Говорят, когда Акатош ломался, время двоилось, троилось, десятерилось — и шло пугающе неоднородно. А потом все распустившиеся нити сплетались в один жгут, и реальность снова становилась цельной — витражно-фрагментарной — но все же цельной. В ней одной, в девушке с серебряными косами и кривым шрамом через простодушное лицо, троилось прошлое, триединое прошлое, в котором Неревар был великим полководцем, в котором Неревар не умер у Красной Горы и в котором Неревар воскрес и вернулся, но не возненавидел их — и простил — и… Любила ли Альмалексия его? Его нельзя было не любить. Была ли она — им?.. Нет. Да? Наверное, все же нет… Но ее тоже не удавалось не любить, потому что прошлое и будущее преломились, как солнечный свет через кристалл, и вышли лучистым пучком ликующего многоцветья. Потому что Альмалексия знала об ее подвигах все. О всех странствия, о исхоженных вдоль и поперек тропках Вварденфелла, о спасенных, благодарных, одаренных, вырученных, сопровожденных, восхищенных. Знала, как никто становился из никого героем. Знала, как пел ветер в просоленных парусах лодок, на которых она плыла, знала, как ветер Грейзленда развевал распущенные волосы, знала, как пепельные поветрия слепили глаза идущей против всех бурь и чудищ… Когда он умер, на небе погасли звезды. Одна единственная звезда. Звезда, ведущая за собой весь народ велоти. И когда она погасла, ее серебристое сверкание недолго царило в мире, напоминая о том пути — о пути мира и света — по которому они шли прежде, который извилистой тропинкой вел в самые небеса, к ликующей победе альянса двемером и кимеров… И сейчас что-то подуло на эту пыль — уже осевшую, смешавшуюся с грязью истоптанных дорог и навощенных плит — и вдруг пыль вспыхнула, и бледной тенью повторила Его… Альмалексия отпускает ее, и чувствует такую болезненную тоску, что не может, подобно смертной женщине, в ярости расшвырять кубки и разорвать подушки. И как она теперь завидует Вивеку, который мог бы уединиться в своей вымышленной стране, исполняя заветные чаяния. Все-таки это чисто божественный экстаз — посылать на смерть и ждать возвращения, планировать убить дерзнувшую и в то же время давать ей приказания добыть то, что ей, Альмалексии, нужно. Эта азартная, будоражащая игра божества со своим возлюбленным избранником. Эти кошки-мышки, где любой исход желанен — и ни один не насытит божественной сущности. «Моя сила утекает по капле с тех пор, как ты уничтожила сердце. И утекала с тех пор, как мерзавец Дагот присвоил его себе… Конечно, я бы хотела, чтобы он — она… — вернулась. Принесла сердце, словно изысканный трофей, протянула мне, своей королеве… Но этого не будет. С нас и так довольно того, что мы стали богами. Кто же виноват, что мы оказались не так достойны…» И когда она возвращается, Альмалексия позволяет себе осторожно сжать ее руки, принимая кольцо Барилзара, и касается сдержанным поцелуем лба, еще солоноватого от пота только пережитого сражения, и опускает на плечи ладони, крепко сжимая, чувствуя их живую, упругую покатость и уже не доверяющую пружинистую напряженность… Как хочется провести по ним без одежды — успокоить, расправить, убедить, что бояться нечего — и за отгремевшей битвой грядет другая, как это бывало прежде. Как она разглаживала тревоги своего Неревара — до того, как поднесла отравленные свечи. «Я убью тебя», — решает Альмалексия, посылая Воплощенную в Заводной Город. «Или ты погубишь меня». Дороги сомкнутся. История повторится — или выйдет на верное русло. Герой погибнет снова, или погибнут предатели. История бытия вновь закрутится в немыслимый вираж трепещущей легенды для героев будущих лет. Пусть посмотрят и возжелают повторить. Но… Смеешься ли ты, божественная сволочь, лунная королева Азура, наблюдая за всеми нами? Наверняка смеешься.