Вварденфелские песни

Роскошь и сладость — слава и горечь — жажда и наслаждение… Быстрый, бешеный, безжалостный, ненасытный круговорот. Кровь на клинке. Сладость на языке. Обещание. Предательство. Одурение. Пустота. Широкая кровать в комнате с пестрыми гобеленами и каменными кадками с тускло мерцающими в них цветами. Красная жесткая циновка вместо ковра, на которой небрежно разбросаны: шелковые блестящие панталоны, розово-голубой камзол по лучшей имперской моде, туфли с изыскано загнутыми носками, одеяние из блестящего сиреневого материала, очень похожего на слишком мягкую бумагу. Маленькие туфельки, уместившиеся бы на ладони крупного мужчины. Вывернутые наизнанку перчатки с золотой вышивкой — с внутренней стороны совсем не такой опрятной и гладкой, как с внешней. В бледном свечении алых фонариков, установленных на прикроватных тумбочках, быстро двигаются два тела. То расходясь, то сшибаясь, словно пенные волны на море, они разбиваются друг об друга с плеском обнаженной кожи, уже увлажнившейся потом. В какой-то момент мужчина, до этого лежавший на спине, опрокидывает женщину на бок и подминает ее под себя. Она вскрикивает едва слышно и забрасывает руки ему на шею. Соленая капелька пота ползет по его виску. Ее красивые, блестяще-каштановые волосы безбожно путаются в сбитых подушках. С его шеи свисает медальон, тяжелый, овальный, в лучах скругленных отростков и недобрым багровым мерцании зачарованного предмета. Когда мужчина переворачивает ее и нависает сверху, медальон натягивает цепочку и падает ей на грудь. Нивена Улис вскрикивает поэтому, не от боли или от неожиданности. Медальон не холодный. Он горячий, как если бы его только что достали из пепла. Будь Нивена капельку храбрее, будь Орвас в последнее время не таким пугающим — она бы, конечно, спросила. Или хотя бы попросила его снять отвратительное украшение. Но она не смеет. И амулет елозит по ее груди, слегка царапая вроде бы скругленными шипами. Нивена не слишком умна. Она плохо разбирается в религиозной символике. По правде говоря, она вообще мало в чем разбирается хорошо. Но она не помнит подобного оберега ни у одного святого, и ни у одного дома — кроме… Нивена старательно забывает давным-давно преподанные ей уроки по геральдике мертвых домов. В конце концов, сейчас ей действительно не до этого. Ей хорошо. В последнее время с Орвасом бывает хорошо очень редко — то есть, только в такие моменты. Она его почти не боится. Даже когда он кладет руку ей на шею и слегка сдавливает. Она жадно хватает воздух искусанными губами, но вспоминает, как Орвас свернул голову тому рабу-аргонианину в один прием, когда был в дурном расположении духа, и радуется тому, что Дрен ее бережет. Он сжимает ее особенно сильно и выпускает, тяжело падая на бок, затем переворачиваясь на спину. Нивена переводит дыхание и не сразу слышит дребезжание колокольчика за шумом крови в ушах. Расслышав, торопливо набрасывает на себя одеяло. Орвас зовет рабыню. Аргонианка проскальзывает за занавес из блестящих капель на тонких лесках совершенно бесшумно, потому что она — не Нивена, и за лишний шум ей вполне могут отвернуть голову с черными блестящими глазками. Все-таки как любопытно — голубые бусинки скользят по красивой кремовой чешуе человекоподобной ящерицы и не издают ни звука. И как у нее это выходит?.. Рабыня вносит на руках поднос с трубкой для раскуривания скуумы, с поклоном устанавливает его между прикрывающейся Нивеной и совершенно обнаженным Орвасом. Выждав долю секунды, чтобы получить приказ, и не получив его, аргонианка так же бесшумно ныряет в переливающееся мерцание занавеса. Орвас делает едва заметное движение рукой, и Нивена послушно сбрасывает покрывало. Сладкий, дурманящий аромат наполняет воздух. Орвасу нравится смотреть на нее сквозь эти розовые нити, сквозь эти пепельные облака. Нивена откидывается на спинку кровати и заводит руки за голову, ей ведь не жалко. Потом она склонится к его рукам и обхватит губами тонкую трубку, вдыхая заволакивающий разум дым, и потом, может быть, они займутся любовью еще раз. Или он выгонит ее и позовет ту аргонианскую рабыню. У нее слишком красивый и редкий цвет чешуи, чтобы быть просто рабыней… — Идем, — говорит он резко и отбрасывает трубку. Нивена не сразу понимает, что он уже не рядом с ней, а встал с кровати, брезгливо откинул ногой шелковые панталоны и, кажется, вознамерился идти прямо так, в чем был. Нивена не спрашивает ни о чем. И он берет ее за предплечье, подтягивает ближе к себе — она едва дотягивает макушкой ему до подбородка — и… Он хочет ей что-то сказать. Он хотел ее куда-то отвести. Может быть… Он касается тоненьких надрезов, оставленных медальоном на ее груди. Нивена вздрагивает и тихонько стонет, потому что боль под его шершавыми пальцами ей приятна. Он слегка отталкивает ее от себя. — Иди. И возьми халат. Нивена удивлена, но, конечно, ни о чем не спрашивает. Даже не пытается оспорить своего платья — нового и очень дорогого. Она берет со стула свернутый алый халат с золотой вышивкой и набрасывает его прямо на ходу. Когда она проходит мимо занавеса из бусин, они тонко звенят, отмечая ее уход, и следом Нивена слышит противное дребезжание колокольчика. Все-таки позвал. Ну ладно. Она не слышит, как Орвас Дрен приказывает аргонианке привести к ней Астресу Ллерву, одну из сборщиц риса. И не слышит, как приказывает приведенной и ошалевшей от таких приказов данмерке надеть ее, Нивены, одежду. Та ей оказывается мала и почти трещит на жилистом теле простой работницы, но Орвасу все равно. Он берет ее за руку и куда-то ведет. И ее больше никто не видит. А заляпанные кровью тряпки, оставшиеся от платья, Нивене тем более никто не покажет. Ночью Нивене снится пепел и алое мерцание амулета. И она узнает — узнает его, но, проснувшись в холодном поту и хриплым голосом приказав служанке принести воды, понимает, что ни единым словом, ни единым взглядом не покажет Дрену этого узнавания. Она еще хочет жить. А утром Орвас отошлет ее домой, напоследок подарив очень красивое платье и жемчужное ожерелье в придачу. Оно холодное и в три плотных кольца облегает тонкую шею Нивены. Орвас внимательно изучает ее лицо, пока наматывает ожерелье, и она спокойно смотрит в его рубиново-алые глаза, пока он не завершает, чуть затянув, ее облачение. Он даже позволяет ей поцеловать себя на прощание — при всех слугах, охранниках и рабах. И он ни о чем не догадывается, а ее потом тошнит от страха — разумеется, когда экипаж отъедет достаточно далеко и она сможет распахнуть окошко. И туфельки, которые он вернул и которые попросту не налезли на ноги Астресы Ллерву, она тоже выбросит. *** Робость. Глупость. Нежность. Очаровательная пугливая дурочка, беспрекословно повторяющая его слова в Совете, послушно меняющая цвета в одежде, когда он этого просит, и не смеющая ни о чем спрашивать. Воплощение идеальной женщины, к тому же не обделенной влиянием и властью. Будь она хоть толику умнее, Орвас Дрен бы убил ее давно. Но дурочка Нивена не понимала ровным счетом ничего. Перед самым ее носом прыгал амулет Шестого Дома с выгравированным на нем красным шалком, но она не узнала. И поэтому, когда голос зазвучал в его голове, Орвас заткнул ядовитый язык этому сладкому голосу в глотку и повелел заткнуться. И терпеливо дождался, когда ему приведут очередной безмозглый кусок мяса, насквозь пропитанный трусостью, подобострастием и закостеневшей привычкой. Она и красивой-то не была. Он просто увел ее в дальнюю комнату с ящиками из-под яиц квама и наваленными мешками соленого риса. И прихватил с собой фруктовый нож. А потом была лишь алая пелена, шелест пепла и голоса. Голос. Поющий голос, рассказывающий о Ресдайне Возрожденном. О бежавших н’вахах, о свободной земле, о кровавом всевластии сильнейшего, правящего по праву рода, но и по праву силы. Голоса рассказывали о мире, в котором вся его беспутная удаль найдет, наконец, применение. Где скуумовый дурман станет частью литургии, где все сокровища цветущего острова будут его, его, его, не жалких чужеземцев, которым местные божки подставили загривки, а по-настоящему его собственным — не умыкнутом контрабандой, не подкупленном, не выбитом, а просто ЕГО. Он пришел в себя и оттер с губ кровь. «Доволен? Доволен же?!» Кровь капала с кончиков пальцев. Кровь шумела в ушах. Орвас не услышал ответа, но про себя решил, что великая власть приходит с великими жертвами. Что ж, глава Камонна Тонг знал об этом и без скрепления кровавых договоров с Дьяволом, Даготом Уром. Такова настоящая жизнь. Такова настоящая власть. А Нивену он больше не станет звать — она слишком ценный инструмент в политических играх и слишком сильно хочется порой вонзить зубы ей в горло, чтобы так себя искушать. Ах да. И занавес из звенящих нитей он прикажет поменять на дверь из северных древесных пород. С тяжелым замком. Ему неспокойно. *** Корысть. Жестокость. Продажность. Трусость. Потерянность. Заблуждение. Глупые, глупые, глупые, маленькие… данмеры. Проклятые меры. Жертвы чужого предательства. Невинные жертвы. Склонившиеся перед теми, кого запросто могли одолеть. Несчастные. Дагот Ур не спит, но разумом уносится далеко от Красной Горы и обозревает земли некогда свободного Ресдайна, а теперь порабощенного Вварденфелла. И видит нового своего союзника. И видит, как тот исступленно тыкает тупым фруктовым ножом в извивающуюся данмерку. Еще одну дочь Ресдайна. Еще одну жертву предательства Трибунала. Очередную. «Я совсем не об этом тебя просил», — с горечью заключает Дагот Ур. Впрочем, вы заслуживаете этого — все. Но не об этом ведь я просил… Орвас Дрен. Подкупленный. Одурманенный. Грезящий не столько истинным величием, сколько свободой зверства для себя. Дагот Ур думает о том, что убьет его одним из первых. Или сделает одним из первых, одаренных его великим даром — пепельным проклятием плоти. Ведь таких нельзя исправить и изменить. Только перекроить полностью. Воссоздать заново. И какая разница. Он все равно проклят — серокожий, красноглазый, извращенный и впитавший ложь проклятого Трибунала. Дагот Ур отворачивает свой взор от него, не желая наблюдать за тем, как трясущиеся от ужаса — но уже немного привыкшие — слуги будут выносить набухшие от пролитой крови рисовые мешки и разодранное на клочки тело. Ближайшую неделю у рабов будет неплохая надбавка к пище. Это не может не радовать. Конечно… Скот. Даго Ур отворачивает свой взор и вперяет его в ту, за которой наблюдал уже полгода. Давненько он не посылал к ней своих слуг. Может быть, самое время. Куда она идет сквозь вой пепельной бури, прикрывая глаза рукой и глубоко вонзая волшебный посох в зыбкую почву? Нырнет ли в ближайшую семейную гробницу, забьется ли между скал, а может, упрямо дошагает до самого города? Кто ее знает. Сумасбродную. Доблестную. Живую от накосников пушистых кос и до самых кончиков ногтей. Бесконечно преданную делу. Поверившую в древнюю легенду — и в себя. Идущую наперекор и вопреки всему во имя долга. Верную себе. Благословленную удачей. Исцелившуюся от ЕГО дара. Принявшую и встроившую ЕГО смертельный дар в себя. Только абсолютная, совершенная жизнь могла быть способна на это. Дагот Ур — и Ворин Дагот — знал лишь одного подобного человека. Неревара Мора Индорила. «Если это то, что ты обещала нам, Азура», — размышляет Дагот Ур, сам ставший богом, и чувствует, как дрожит под ногами земля. «Если она действительно Воплощение…» «Я протяну ей руку и попрошу вспомнить клятвы из прошлой жизни, лунная госпожа. И только если не будет иного выбора, постараюсь ее убить». «Вы так нужны мне, мой лорд. Так нужны». Дагот Ур раскрывает три кровавых ока. И посылает очередного своего слугу расправиться с ввалившейся в старую гробницу девушкой, что назвалась Воплощением великого героя Неревара. И ждет с замиранием сердца, что в который раз его — их — сомнения не оправдаются. «Приди же ко мне. Приди же. Приди. Они так жестоки и бестолковы. Продажны и так глупы. А мне нужна помощь. Я больше не вижу иных цветов кроме пепла и крови. Увидь за меня. Направь же меня. Помоги мне. Я хочу возвратить Ресдайн. Я хочу его воскресить. Иди же. Иди же. Иди же!» Мелвура из дома Телванни просыпается от скрипа двери в гробницу и тянется к кинжалу на поясе, который не снимает даже во сне. Она успевает увернуться от обрушившейся дубины пепельного зомби в самый последний момент. Подложенный под голову мешок с сухими травами взрывается и поднимает хрустящую тучу в воздух. Буря проходит, и в склепе остается тело слуги Дагота. А прозванная Воплощением продолжает свой нелегкий путь. Пепельный шепот славы смог свести с ума и подкупить даже всемогущего Орваса Дрена, брата герцога Вварденфелла и лидера могущественного преступного синдиката Камонна Тонг. Но толку было от этой славы, от этих обещаний девушке, которая просто искала себя — и выполняла завещанный через столетия великий долг перед своим пепельнокожим и красноглазым народом? Действительно. Никакого.