Исключение из правил

Приближалось время ежедневной прогулки, и Стервятник сидел на кровати, вытянув больную ногу, размышляя о том, где сегодня его колено даст о себе знать. Дотерпит ли оно до лестницы на первый этаж или заноет уже на Перекрёстке, а может случится маленькое чудо, и оно вовсе промолчит, такое бывало. Огорчало то, что теперь прогулка потеряла былой шарм из-за присутствия на этаже многочисленных девушек. За годы до нового закона мужская половина дома уже выдрессировалась, что с восьми вечера не стоит вставать на тропе Большой Птицы, и выход в свет был приятным ритуалом, дарующим отдохновение. Это было время тишины, уединения, размышления и медитации. Никто не нарушал покой, не хихикал за спиной, не пытался встать на пути или задать глупый вопрос. Теперь… теперь у них есть девушки. Не у всех, но практически все заняты тем, что после ужина выползают в коридор и трутся там, делая вид, что гуляют, с глупым выражением на лице, будто аристократия на бульваре из дешёвенького романа. Можно было бы и не выходить на свой променад, но тогда пойдут слухи, что Стервятник боится и избегает женского общества, что ему не интересны девушки, а ему этого не хотелось. Нет, совсем не хотелось. В комнату влетел Конь и, потрясая худыми руками, заголосил очередную сплетню. Птенцы, вытянув неоперенные шейки, жадно слушали новостную ленту от логов. Стервятник поморщился, он умел отключать слух, чтобы не слышать захлёбывающуюся восторгом речь Коня, но все равно через блокаду прорывались имена: Слепой, Крыса, Рыжий, Русалка. Пора было идти. Привычный тихий коридор сегодня раздражающе шумел и пах. Стервятник прикрыл глаза и ступил на тропу, пальцы сильнее обхватили рукоятку трости. Ключики в ушах мелодично звякнули, ободряя, и прогулка началась. Топ-топ идёт Большая Птица, топ-топ дорогу ей дайте — на пути особа в малиновых колготках и салатовом платьице. Кто это? Что ей нужно?       — Привет, — говорят колготки, — гуляешь? В нос шибают конфетные духи пополам с дыневой жвачкой. Тошнотворная смесь. Стервятник вежливо наклоняет голову, разговоры ему не нужны, и замечает, что у колготок с платьицем есть ещё коричневые туфли с облупленными носами и квадратными каблуками.       — Я Корка, — представляется убийственное платьице и протягивает руку с синими ноготками. Стервятник улыбается и приподнимает шляпу, ножки торопливо стучат каблуками в сторону Перекрёстка. Невыносимо, думает Папа Птиц, ещё одна такая встреча и, пожалуй, прогулки придется перенести на раннее утро, когда спят даже самые неугомонные. Ещё десяток шагов по тропе, трость стучит резче, чем следовало бы, вот уже показались пупки, фаллосы и лобки наскальной живописи вокруг крысиной норы. Стервятник прикрывает правый глаз, тот, который ближе к стене. Это культ плодородия, — глумливо шепчет Тень, и Птица улыбается, за спиной он слышит тихий плач и басовитые утешения очередного Ромео. Плачь, Джульетта, плачь, ты попала в дурную сказку. Настроение улучшается, если бы не Рыжий, заступивший путь. Его не напугаешь улыбкой, а жаль.       — Стервятник, мое почтение, — ёрничает Рыжий, делая книксен, — ты в курсе, что Слепой объявил новый закон?       — Это сложно не заметить, Рыжий, — бурчит Папа, обводя взглядом коридор с гуляющими парочками.       — Я говорю про совсем новый закон, новейший, — улыбается Рыжий. — Ты сидишь в своих садах и ничего знать не хочешь. А вожаки теперь обязаны найти себе пару, обручиться и скрепить свой брачный союз на глазах у стаи. Стервятник думает, что Крысиный вождь брешет, но замечает на мизинце Рыжего крохотное колечко с бабочкой, которое только-только налезает ему на вторую фалангу мизинца, вспоминает стальное кольцо на шнурке у Слепого, Лорда, любующегося своими руками и тонким серебряным ободком на левой руке. Рыжий, истолковав растерянность Папы Птиц по-своему, тут же лепится к правому боку и начинает шептать в ухо.       — Ладно, Стервятник, не ссы, — я-то знаю на кого твой клюв стоит, но что поделаешь, приказы Слепого не обсуждаются, к тому же и Сфинкс не против. Но я готов тебе подсобить, тем более на той стороне есть одна милашка, которая тает во влажных мечтах по твоей хромоногой милости. Стервятник недоверчиво смотрит на Рыжего в поисках признаков очередной дурацкой шутки, но нет, крапчатый Крыс серьёзен и полон участия. Рыжий хватает острый локоть и разворачивает Папу лицом к окну на площадке перед столовой.       — Вон она, — без стеснения тычет Рыжий в зелёный куст, из-под которого торчат толстенькие ножки в ботиночках со шнурками.       — Это камелия, — скрипит Стервятник, он не любит этот цветок, слишком женский и, конечно же, ни одного экземпляра этого растения нет ни в спальне, ни в классах Третьей комнаты.       — Это Трясогузка, — не соглашается Рыжий и, как припадочный, машет рукой водянисто-голубым глазам, запрятанным в гуще глянцевых листов.       — Прекрати немедленно, — Стервятник лупит палкой Рыжего по щиколотке, — я не готов утратить свободу и невинность с какой-то гусихой!       — Трясогузкой, — миролюбиво поправляет Рыжий, потирая ногу об ногу, — время поджимает, друг мой, а выбор у тебя не велик. Добровольно никто в ваши кладбищенские рощи не войдет. А тут такой фарт, Стервятник! Малахольная девица, пускающая слюни на твою худобу. Надо брать. Никто не засчитает твои сердечные раны по тёмным глазам Р Первого, у Вожака гетерохромные отношения без исключений.       — Гетерохромия — это не про отношения, — назидательно скрипит Стервятник, стараясь не замечать, как цветочный куст в ботинках, мелкими шажками приближается к ним.       — Мадемуазель, — Рыжий бросается на куст, — ваше платье сидит на вас… «Кажется я знаю почему ей дали такую кличку, — отстраненно думает Стервятник, рассматривая наряд потенциальной невесты. — Сейчас Рыжий выдаст свою шуточку про гандон, и она заплачет». Стервятник морщится, он не любит этой показной пошлятины и сальных речей, они оскорбляют его слух.       — … как влитое, — после двадцатисекундной заминки находится Рыжий и сбегает, бросив Папу Птиц одного.

***

Очередное совещание у Акулы вынуло из Чёрного Ральфа всю душу. Душенька все уши ему продудела про эти спонтанные браки, помолвки, свадьбы, пироги с мясом и капустой, которые без устали пекут их девочки на «праздничные» столы.       — Они ещё и спят друг с другом, — трясла кудряшками Овца, — бедные девочки остаются один на один в спальнях с несколькими парнями.       — Бедных девочек никто не принуждает, — парировал Ящер. Беседа шла по кругу уже в пятый раз. Акула требовал действий, Душенька — опечатать женский этаж и никого не выпускать, Шериф радостно хлопал себя по ляжкам, но молчал, страшась грозного блеска стальных глаз Крёстной. Ральф ввалился к себе в кабинет с одной лишь мыслью — выпить! Выпить сразу целую стопку трофейного бренди, изъятого из контрабанды одного из летунов ещё только на подлёте к Дому, закуски нет, но и не важно. У него на закуску целый ворох незабываемых историй: про синяки на спине Русалки от протезов Сфинкса (вы представляете, как надо было сжать девочку, чтобы оставить такие следы?!) Ральф представлял; рваные чулки Длинной Габи (а утром они были целые); про распухшие губёнки Рыжей (это как же надо было бедную девочку целовать?!) «В засос», — хотелось заорать Ральфу, но он крепился и молчал, незаметно сжимая и разжимая пальцы в кулак. Бренди — только чистый бренди вымоет эти слова из его сознания. На диване сидел Стервятник прямой, как палка, и злой, как черт.       — Проваливай, — рыкнул Ральф, даже не взглянув, что за бумажку мнет в когтистых лапах падальщик. Никаких разговоров сегодня, баста, наговорился.       — Я хочу пригласить вас на свадьбу, — каркнул с дивана Стервятник, и Ральф чуть не выронил бутылку. Только не это! В Стервятнике Ральф был уверен на сто пятьдесят процентов, как в себе самом. Он готов был заложить золотую коронку с нижней восьмерки, что носатый Папаша ни с кем не сосется по углам и не щупает потные прелести кургузых красавиц. Бренди обжег горло и приятным горячим камнем опустился на дно желудка, Ральф стащил галстук, швырнул пиджак в угол и расстегнул рубашку.       — И кто эта твоя невеста не невестная?       — Её зовут Трясогузка, не знаю говорит ли вам что-то это имя, я вот до недавних пор…       — Говорит, — оборвал Ральф на полуслове. Он мысленно поставил их рядом: высокого Стервятника с кактусом на сгибе локтя, с вечной скорбью и носом-крючком и полутораметровую девчонку, которая таскала свой пушистый цветок, как будто это была единственная ценность в её тусклой жизни. Картинки не возникало, вместо радостных брачующихся перед его мысленным взором виднелся гроб с белой атласной обивкой, в гробу лежала блондинистая личность неясной половой принадлежности, а рядом стоял Стервятник и тихо рыдал, сжимая в руках ветку вонючей лилии.       — Она такая, такая, — Ральф запнулся, желая найти определения помягче для возлюбленной Папы Птиц, но сегодня был не его день, — в пережабинках? С дивана послышался яростный клекот.       — Я не хотел тебя обидеть, прости, — устало проговорил Ральф, присаживаясь рядом, — просто вымотался и, наверняка, у твоей избранницы уйма достоинств. Я, конечно, приду на свадьбу, если это для тебя важно.       — О, вы правы, у неё куча достоинств, — ядовито зашипел Стервятник, — она любит порядок и уже перетёрла все полы в моем Гнезде, перемыла по два раза цветы, постирала комбинезон Слона, она кормит его с ложечки, хотя наш Слон прекрасно умеет есть сам, она притащила свои… Ральф ободряюще похлопал Папу Птиц по руке, ему даже стало любопытно, что такое сделала эта девушка, что едкий, как уксусная эссенция, Папа потерял дар речи.       — Свои прокладки и положила их рядом с моей тушью и тенями, — плюясь, простонал Стервятник, — она воркует, как сумасшедший голубь, с утра до ночи, трещит, не затыкаясь, она притащила какую-то ширму и поставила её у моей кровати, заявив, что это нужно для первой брачной ночи. Она любит тошнотворного вида кашу и сыплет в неё столько сахара, что смотреть тошно, она просит, чтобы я назвал её «моя Гусочка!».       — Отвратительно, — выдохнул Ральф и глотнул из стакана.       — Это еще цветочки, — Стервятник повернулся к Ральфу лицом, — она набожная, как чертова сотня монашек, стоит мне посмотреть на неё или сказать что-нибудь, она славит Господа и плачет от счастья, она думает, что может говорить с Максом и вечно косится мне за плечо. Она таскает с собой этот цветок, а он явно заражен червецами и тлей, и эта зараза может перекинуться на мои насаждения. Стервятник резко встал и, почти не хромая, навернул кружок по пыльному ковру.       — Она поёт песни про птиц, делает дурацкие обереги из хлебного мякиша, она собирается завтра вымыть окна, потому что у нас темно, она шепчет мне на ухо, что читала КамаСутру и что секс в гамаке это что-то невероятное, и что она не прочь, если я буду смелее с ней. Ральф содрогнулся, но мужественно слушал подробности жизни Гнездовища. Стервятник остановился напротив бурно дыша, как будто бежал стометровку, и Ральф был готов поклясться, что в жёлтых бесстрастных глазах сейчас блестят слезы.       — Она буквально стащила с меня кольцо с двойной цепочкой и теперь хвастается им всем, вытягивая пухленький пальчик, заявляя, что я сделал ей предложение! Она лезет ко мне целоваться губками-бантиком и говорит, что я пахну шоколадкой, а на вкус как яблочко с мёдом. Я пропадаю, Р Первый, что мне делать? Ральф встал, чуть покачнувшись, бренди на голодный желудок хорошенько пьянило, и обнял трясущегося от ярости Стервятника. Тот вкогтился в спину воспитателя, как будто это он был виноват во всех его бедах и невзгодах.       — Спаси меня, — горячая слеза капнула Ральфу на плечо.       — Как?       — Не знаю. Придумай что-нибудь, — гнусавила Большая Птица. Стервятник ушел, размазывая тушь по щекам, а Ральф налил ещё и потрогал кожу у себя за ухом. Не показалось, Стервятник лизнул его. Куда катится этот мир?

***

      — Ах эта свадьба-свадьба-свадьба, — умильно верещал Табаки, рассматривая вожака Птиц и его девушку, — кто бы мог подумать, Стервятник, такой неожиданный выбор. Сфинкс пнул Мустанг ногой в надежде заткнуть неугомонного Табаки, но не тут-то было.       — Столько юных дев мечтало о твоих колючих руках, сколько из них предавались сладким грезам в горячих водах, принимая пенные ванны, скольким ты приходил в будоражащих сновидениях, вызывая трепет и слёзы, скольким…       — Заткнись, — прошипел Сфинкс, видя, как с каждым словом спина Стервятника гнется, как будто ему в хребет забивают гвозди.       — Давайте дадим слово молодым, — умильно проворковал Табаки, отъезжая в зону недосягаемости для ног Сфинкса, — они такие красивые сегодня.       — Мальчики, можно я скажу, — Трясогузка встала, держа стакан с водой, алкоголь она не пила, а вот Стервятник уже выхлебал два стакана с хвойным, — сегодня такой замечательный день, я так счастлива, вы такие все хорошие и...       — По-моему, Стервятник, боится, — пробормотал Лэри на ухо Коню.       — Я сам боюсь, — затряс челкой Конь, — как представлю, что они тут будут за ширмой, так меня дрожь берет.       — Тишина! — Табаки постучал вилкой по стакану. — Не мешайте даме!       — Я сначала думала, что люблю Лорда, — без удержу тараторила Трясогузка, и её большие красивые глаза полнились чистыми слезами восторга.       — Ну, бля, сейчас начнется, — простонал Ангел — главный истерик и стихоплет Гнезда. — Нас ждёт религиозный экстаз, возможно в рифму.       — Что, милый, конкуренция, — ехидно хихикнул Дорогуша, — привыкай, у нас новые порядки, новый закон, новый Папа Птиц. Стервятник твёрдой рукой налил себе еще зелёного, как лесные дали, напитка.       — Лоррррд, — стонала Трясогузка, и слезы хрустальными каплями застывали на её румяных щеках, — ты такой прекрасный, твой лик подобен солнцу, твои руки, как пара белых лебедей, а волосы, как солнца лучи ….       — … и теперь сиди и дрочи, — пропел нежным голоском Ангел, но это не могло прервать словоизвержение.       — … твои губы, словно спелые вишни. Сначала я думала, что мы просто созданы друг для друга, но ты же колясник и такой словно принц из сказки, а я…., а я… и мы бы не смогли быть вместе…. полностью… и я подумала…       — Горько, — невпопад сказал Рыжий, желая прервать этот любвеобильный поток. — Очень горько мне слышать эти слова.       — Подождите, — замахала руками Трясогузка, — и тут мне было откровение…       — Через куст? — перебил Табаки. Он единственный слушал эти слезливые речи с неослабевающим вниманием.       — Что? — девушка шмыгнула носом и отхлебнула из стакана.       — У тебя заговорил цветок, — Шакал ухитрялся говорить и пихать в рот бутерброды один за другим, — ну знаешь, как у Моисея в пустыне. Чувак собирался вздремнуть или отлить, тут нет достоверных сведений, сама понимаешь, сколько воды утекло. И тут куст вознёсся пламенем и сказал: Ты бог теперь, Моисей, некогда спать, дурачина, иди забирай сынов своих из плена фараонова и таскай их по пустыне лет тридцать-сорок. Почему сорок, спросишь ты. Я думаю, просто прервалась связь и куст погас, поэтому Моисей не мог знать наверняка, может, надо было ходить и все шестьдесят, но никто уже не отвечал. Просто он затупил, растерялся, всё-таки не каждый день саксаул начинает орать тебе: Встань и иди, придурок! Немудрено, что он прослушал половину сказанного. У тебя тоже так было? С тобой твой цветок заговорил? Конь заржал дебильным с подвывом смехом, гости вздрогнули и выпили без тоста.       — Прости, друг, — Рыжий обнял жениха за шею и поцеловал его в щеку, — я хотел тебе счастья.       — Нет, нет, вы не понимаете, — Трясогузка замахала руками, — меня наполнил божественный свет, и я поняла, что нужна другому, безутешному. Только мое большое сердце утолит его скорбь. Только на моей груди он обретёт утешение и обретет радость. Мы сольемся в экстазе любви и вознесёмся ввысь, как эта стремянка уходит в потолок.       — Они будут это делать на стремянке, — громким шёпотом просуфлировал Табаки, — Слепой, дружище, тебе не стоило тащить Габи на полку к Лэри, теперь все хотят лишиться девственных плев на высоте, подражая вожаку.       — Давайте споём что-нибудь, — предложил Валет, беспомощно глядя на Сфинкса, как будто искал у него поддержки.       — Да-да, — радостно захлопала в ладоши Трясогузка, Стервятник закрыл глаза и побледнел одновременно со всеми своими птенцами.       — Только не это, — просипел Гупи, — остановите её.       — Я знаю такую замечательную песню, — невеста уже покачивалась в ритм, звучащей внутри неё мелодии, — там про розовый дым и весну, и ракеты, и маньяк там смотрит в окно. Там такие правильные слова, я вам сейчас напою…       — Он счастлив? — Слепой наклонился к уху Сфинкса, он никак не мог вычленить настроения Стервятника в этом бедламе. Сфинксу всё происходящее напоминало абсурдное чаепитие у Безумного Шляпника из Алисы в Стране Чудес, он уже собирался сказать об этом Слепому, но тут в спальню вошёл Чёрный Ральф.       — О, какая неожиданность, — первым пришёл в себя болтун Табаки, — налейте нашему воспитателю полную чарку, пусть выпьет за здоровье молодых.       — Я пришёл воспользоваться своим правом, — мрачно сказал Ральф, и все замолкли, как испуганные пичужки при появлении ястреба.       — Правом первой ночи, — продолжил Ральф, и молчание в комнате стало гробовым. Все смотрели на высокую фигуру в чёрном, как будто сам Рок явился в образе Р Первого и теперь вещал, угрожая новоиспеченному счастью. Даже Табаки не нашелся, что сказать, провожая глазами Чёрного Ральфа, ведущего за руку неожиданно повеселевшего жениха. Ошарашенная Трясогузка была похожа на курочку-наседку, из-под крылышка которой только что выдернули беззащитного цыплёночка.

***

Ральф стоял со стаканом воды и молча ждал, пока Стервятник закончит выблёвывать праздничный ужин в унитаз. Он даже испытывал некоторые угрызения совести, что не пришел на помощь Папе Птиц раньше. Но, во-первых, он ничего не придумал и просто собирался разогнать всё сборище по койкам и горшкам, а новобрачную сдать на руки Душеньке с пожеланием закрыть деятельную девицу в Клетку дня на три, а во-вторых, он смотрел с Шерифом футбольный матч, который слегка затянулся из-за серии пенальти. Фраза про право первой ночи была спонтанной, как будто кто-то шепнул её ему на ухо в тот момент, когда он уже вошёл в Третью комнату.       — Я уж думал, что вы не придёте, — Стервятник глянул на него дурным глазом, вытирая рот. — Она уже начала щупать потной ладошкой меня за колено, и я боялся, что меня стошнит прямо в тарелку. Пока Большая Птица отпивался чаем, крупно вздрагивая, как будто долго плакал, Ральф принял душ и собрался постелить Стервятнику на диване.       — Я буду спать с вами.       — И не мечтай, — огрызнулся Ральф, взбивая сплющенную подушку.       — Вы хотите меня спасти или как?       — Я и так тебя спас, а вот лезть ко мне под одеяло не обязательно. Что за грязные мысли у тебя в черепочке, Стервятник? Вожак Птиц выглядел уже вполне оправившимся от своего брачного потрясения, и теперь привычно буравил взглядом Р Первого.       — Я должен пахнуть вами, иначе никто не поверит, что вы консумировали свое право.       — Так может тебе ещё и простыня в крови нужна? — Ральф яростно тискал разнесчастную подушку и от души жалел, что повелся на просьбу о спасении. Надо было оставить лупоглазого падальщика колыхаться в трясогузочных телесах. Ничего, небось не развалился бы.       — Ограничимся засосом, — оскалил кривые зубы Стервятник, — для первого раза.       — Чего? — Ральф даже сел.       — Вы поставите мне засос в труднодоступном месте, — менторским тоном просвещал его Стервятник, расшнуровывая ботинки, — на спине или животе, там, где я не могу сделать себе это сам, и это будет доказательство того, что вы реализовали своё право. Можете ещё прихватить меня за бедро посильнее, чтобы следы пальцев остались, ну как будто бы я был слегка против, как и положено в первую брачную ночь.       — А ты значит не против? — Ральф даже закашлялся.       — Совсем нет, — Стервятник поднял на него удивленный взгляд, — давай, не будем разыгрывать этот спектакль, Р Первый, ты же тоже не против, иначе бы не пришёл за мной.       — Я против. Я совсем даже против, категорически. Стервятник стащил джинсы и в одной рубашке пошлёпал в спальню, не обращая внимания на вялые воспитательские протесты.       — Я, в свою очередь, тоже сделаю вам засос где-нибудь на шее, — вещал Стервятник, заматываясь в одеяло и кряхтя в постели Ральфа, как астматический дед, — чтобы его было видно всем любопытным. Могу и поцарапать вам щеку, не сильно, конечно, просто как доказательство. А рассматривать вас завтра будут очень пристально.       — А можно обойтись без всего этого? — Ральф как-то внутренне обессилел после всех этих разговоров про засос и царапины. — И прекрати крутиться там, как вошь, ты сбурунишь мне простынь, ляг и лежи смирно.       — Нельзя, — проворчал от стенки Стервятник, запакованный в одеяло, словно кремовая трубочка, — мне нужно разрешение Слепого не следовать этому идиотскому обручению, и я его намерен получить, пусть и пост-фактум. «Эти дети сведут меня в могилу, — думал Ральф, укладываясь, — подведут под статью, и выцедят всю кровь по капле. Ироды иудейские».

***

— Все хорошо, Стервятник? — Слепой сел рядом за столик в Кофейнике и шумно потянул носом. От Папы Птиц пахло Чёрным Ральфом. Пахло крепкими сигаретами, въевшимся в кожу ароматом туалетной воды так, как пахнет человек, даже если он и не душился сегодня, но привычный запах еще долго сопровождает его повсюду, пахло кофе, мятной жвачкой и несвежей постелью.       — Теперь да, Слепой, — Стервятник пил кофе и боролся с желанием почесать засос на спине, который он все-таки вытребовал у Чёрного Ральфа бонусом к таким же отметинам на животе и плече. — Я подарил ему кольцо, всё как полагается.       — И что же нам теперь делать с ней? — Слепой выглядел обескураженным, и Стервятник внутри себя улыбнулся тому, что смог смутить Хозяина Дома.       — Я думаю, тебе стоит передать её в Псарню. Две комнаты в меру загаженных территорий, а она так любит чистоту, там есть где развернуться. Опять же там столько неразумных, их надо мыть, кормить и спать укладывать, читать сказки, петь колыбельные, — столько дел для сердобольной девицы, очевидно же, что Чёрный один со всем этим не справится, ему требуется крепкое покатое плечо верной соратницы.       — А ты значит исключение, Стервятник? — Сфинкс брякнулся на соседний стул с улыбкой нашкодившего кошака. Ему нравилось то озадаченное выражение лица, с каким сидел Слепой. Слепой же страдал от несовпадения звуков и запахов, ему казалось, что он беседует с Черным Ральфом, который вдруг начал говорить голосом Большой Птицы.       — Я всегда им был, — Стервятник улыбнулся, встал и вежливо откланялся, ненавязчиво демонстрируя любопытным синяки на запястьях рук. У него сегодня еще было куча дел: выставить из спальни ненавистный цветок с листочками, покрытыми тлёй, и его хозяйку, выкинуть запасы сахара, все эти бабские шмотки и примочки, платьишки и чулочно-носочные изделия, — всё вон и чтобы духу не было! Ну, а вечером, вечером надо продолжить обряд консумации, который не был завершён до конца, но о чём Слепому было знать совсем не обязательно.

***

Ральф поднимал воротник рубашки и так и сяк, стараясь прикрыть сине-бордовый след птичьей консумации на шее, но засос был поставлен в стратегически верном месте, где его было не спрятать. Можно бы было надеть водолазку с высоким горлом, но и тогда бы краешек синеватого ореола кокетливо выглядывал из-под ткани. «Сволочь в перьях, — тихо про себя ругался Ральф, сидя на очередном совещании с каменной мордой и не обращая внимание на заинтересованные взгляды коллег и растерянное покашливание Акулы. — Наглая, беспардонная сволочь, с ледяными ногами и плоской задницей. Задушу как курёнка. Консумирую так, что живого места не останется». Тёмное гладкое кольцо на среднем пальце правой руки Ральф заметил, только выйдя из кабинета директора.