Неболом

      — Нет нужды притворяться, — Тейрран замедлил лошадь, натянув поводья, и позволил ехавшему позади Ворону поравняться. — Рейске.       Её тёмные глаза блеснули, и она тут же последовала совету, позволив капюшону соскользнуть с уложенной вокруг головы косы. Ей, привыкшей видеть мир через прорези шлема, носить на плечах латный нагрудник и чувствовать вес меча в ладони, стало не по себе в тонкой шкуре Чернопёрого. Словно открытая всем ветрам, она предстала без привычного оружия, надеясь обмануть того, кто связан с Воронами не одно столетие. Но и отпустить Тейррана без поддержки она тоже не могла.       Они ехали молча. Хранили тяжесть мыслей внутри себя, позволив Первому Копью оторваться на пару шеритов, и слушали шелест гуляющего ветра. Скрип деревьев в молодом перелеске, колыхающийся изумруд травы, тускнеющий и увядающий с уходом второго месяца осени. Мир вокруг них готовился в долгому сну. Скоро придут первые заморозки, скоро поля покроются снежным одеялом и завоют дикие северные бури. Цикл прожитого года завершится, чтобы в последний день азабаса собрать всё, что несёт дурное, и сжечь на первый день генайда. Такова традиция. Рейске задумчиво нащупала под тканью накидки амулет, — подарок Алекриса, врученный перед отбытием в Сайдорон, — стиснула пальцами до тупой боли, будто это поможет очистить разум от всех воспоминаний. Безуспешно, только на языке появился привкус горечи. В народе верили, если сохранить вещь с дурной памятью, она отравит будущее. Но её рука дрогнула оставить подарок любимого всем сердцем дэва в священном огне Храма Пламени, и этим навлекла проклятье жить воспоминаниями и сожалеть о невыполненном обещании. Иногда Рейске хотела стать столь же холодной и отчуждённой, что и её спутник, не знать горести, отчаяния, обиды, не знать любви и привязанности. Взирать на ускользающую ленту дороги, покачиваясь в седле, быть невозмутимой и гордой, как он, Тейрран, на чьём холёном лице не нашлось места ни злости, ни даже скорби, а ведь она с Алекрисом думала, что для их младшего брата нет ничего дороже грязного мальчишки из южного шинбаада. Теперь же всё предстало иначе: не было ни пролитых слёз, ни проклятий — одно спокойствие, будто Тейрран погубил совершенно иное существо. И это пугало.       — Я приказывал тебе остаться во дворце.       — А я клялась оберегать жизнь императорской семьи.       — И мы оба не справились, — Тейрран тихо рассмеялся, но шутка оказалась смешной лишь ему одному. — Что с тобой? Ты не чувствуешь облегчения?       — Я не понимаю: сначала ты жертвуешь всеми ради мальчишки, а теперь обрекаешь его на смерть.       — На смерть ли, — и эти слова прозвучали столь непринуждённо, что казалось он знал куда больше, чем видела сама Рейске. — Мы слишком мало знаем о том, как действует судьба. Что она есть? Случайность или предопределённость? Где главенствует всеобщая причинность, ведущая к тому или иному? Возможно, даже у этой смерти есть предназначение.       — Предназначение? Какое оно может быть у живого мертвеца?, — пальцы, закованные в когтистые перчатки, клацнули, сжав поводья, и чёрные, похожие на самую глубокую бездну, радужки Рейске вспыхнули злостью. — Существование оболочки без души, без цели? И милосердная Эйгиль лишь теперь ведает, как скоро эта жизнь закончится.       — Ты хотела его смерти с того дня, когда мы вернулись из Сайдорона. Каждый прожитый миг отравлял твоё сердце осознанием, что он ходит по тем же коридорам, что и мой брат, занимает его место подле меня, дышит и живёт, когда Алекрис покоится в семейном склепе. Разве тебе не принесло радости сделанное мной?       Рейске поджала губы. Ненавидеть и требовать справедливости у богов — одно, но видеть предательство — совершено иное, идущее против её природы и чести, с которой она выковала собственный характер. Приручить бродячего пса, добившись любви, и хладнокровно убить за маленькую оплошность — омерзительно, но в духе Тейррана. Алекрис всегда знал, что младший брат способен на подлости, хитрости, увёртки, и теперь она видела подтверждение его слов. И в какой-то момент, лишь на один удар сердца дэв, ехавший рядом, стал ей противен.       — Смерть редко приносит радость, — глухо ответила Рейске.       — Но вместе с тем и очищение.       Они вернулись в столицу на спине Мартуга, оставленного близ ущелья, в нескольких каварах от Чаши, и древний дракон был столь же молчалив и угрюм, как и Первое Копьё, не обронивший и слова по пути во дворец. Все они, погружённые в размышления, переживавшие увиденное, хранили молчание, так и не рассказав о случившемся, запечатав рты не приказом — просьбой нового императора. Никто не должен был узнать судьбу Второго Копья, так повелел Тейрран. И лишь Рейске замечала, как в моментах особой задумчивости тот касался мочки уха, где красовалась единственная серьга, поблёскивая сапфиром.       И всё же она не желала смерти его безродному псу. Справедливого наказания — да, но не жестокости любимого хозяина. Даже для убийцы это было слишком ужасно: сходить с ума, видя и чувствуя боль умирающего дракона, ощущать всё, что происходит с чужим телом, костями и плотью, но не имея возможности ни остановить, ни оборвать эти мучения. Нет, она определённо не считала это подарком судьбы, что омоет её собственную жажду возмездия волнами свершившейся справедливости. Тейрран же не оставил себе времени на скорбь, если таковую испытывал, по прибытию созвав новый совет и направив в Аэлерд три полка пеших солдат для поддержания местного порядка в землях графа. Ни янивар аль’шир, ни обезглавленный кхадир Второго Копья не были присоединены к воинам Имперского дракона, как этого требовал Первый Меч. После гибели одного из пяти Копий, ему пришлось менять структуру и искать слова утешения товарищам, заставив принять истину: Второе Копьё — предатель. Старику, наблюдавшему не только за взрослением касрийского мальчишки, но и за трепетным отношением принца к оборванцу, было не менее тяжко молчать, чем Рейске, но всё же только она имела храбрость упрекать Тейррана в опрометчивом поступке.       Она прикрыла глаза, выныривая из собственных мыслей, возвращаясь к готовым наброситься друг на друга советникам императора. Военный совет напоминал скорее поле боя, чем политические игры: то и дело громыхали, скрещиваясь подобно клинкам, слова, отражались выпады и хитрые уколы оппонентов. Привыкшие к господству дэвы с пренебрежением слушали доклады Первого Меча и Второго Ворона, из вежливости перед императором не перебивая насмешливыми уточнениями, хоть у некоторых и чесались языки. И когда затихало последнее слово Балты, тишина взрывалась, оглушая десятками голосов, окрашенных в различные оттенки недовольства, раздражения и сомнений.       — Им нужна поддержка!       — Считаете, ар-дел-Варрен настолько самоуверен, что решится вернуться к стенам, где его разбили?       — Не несите этот дагхт сюда, Галлари, — свирепый взгляд единственного глаза Балты встретился со скептицизмом стоящего напротив дэва. — У него всё ещё есть колдуны, северные племена и скоро явятся шаманы с юга, а мы даже не знаем куда они ударят.       — Именно, что вы, Балта, — дэв скривился, — как Первый Меч, были обязаны уже подготовить…       — Не вы ли поддержали политику невмешательства в тот момент, когда мятежники только-только подняли головы? Не вы ли говорили, что кучка безумцев не способна навредить дракону? Что теперь, Галлари?       — Будьте благоразумны, господа. Вы оба не привнесли ничего, кроме распрей. Три тысячи солдат достаточно…       — Чтобы что? — рыкнул упёршийся кулаком в стол Балта, и Рейске опасливо покосилась на молчавшего весь совет Тейррана. — Даже отступая от Аэлерда, его армия потеряла лишь треть! И это не считая тех ублюдков, что тайно поддерживают мятеж.       Рейске проследила за рукой императора, методично выкладывавшей серебряные кругляши один за другим на обозначения маленьких городков вокруг единственного ке’нагара, украшенного ишфиром. Император слушал, не вмешиваясь и не перебивая ни одну из сторон, и пока те ожесточённо спорили, готовые впиться друг другу в глотки, он обдумывал ходы. Так решила лорд-командующий, склонившись ближе к столу, покуда двоих советников осаживал Аберас нор-Керр, получая от обеих сторон болезненные упрёки. Монета за монетой. Вон там, казалось бы небрежно брошенная горсть медяков вдруг стала мятежной армией, готовой покрыть собой восток бушующей волной. А здесь, где Тейрран положил очередной серебряный кругляш, можно укрепиться, отрезав торговый путь на северо-запад. Три тысячи пеших солдат — капля в изменчивом море, призванная наполнить осушенный Аэлерд свежими силами.       Рейске придвинулась к карте ближе.       — Ваша взаимная увлечённость мешает увидеть очевидное, — вновь обратив на себя внимание, Аберас нор-Керр плавным жестом указал на разложенные императором монеты. Из всего ярима его опасались сильнее всего. — Если хочешь иссушить озеро — обесточь его притоки.       — Мятежи вспыхнули здесь, здесь и здесь, — Второй Ворон указала на три небольших городка. — Здесь и здесь сменилась власть.       — Сменилась? — Галлари скривил губы, выплёвывая слово, словно оно несло привкус протухшего мяса. — Как?       — Воронами.       Три пары пытливых глаз уставились на окутанную тьмой фигуру Второго, и первым, кто вернулся к карте был Первый Меч, с глухим стуком упёршись в край стола. Потерять фанатичных убийц, вдруг скинувших ярмо Скаада, было новостью крайне неприятной, заставив с осторожностью полагаться на сведенья лояльных Чернопёрых, от которых уже не ждали чудес. Даже сами боги не ведают, что в головах у этих крыс, как скоро они отвернутся от трона, чтобы вынуть ножи и вонзить в спину императора. Рейске подняла голову и взглянула туда, где стоял Пятый. Даже сейчас он не смотрел на неё, будто не было тех неслучайных встреч, когда он являлся для очередного совета Щиту Империи. Теперь же Пятый исчезал до того, как она успевала приблизиться, оставляя в душе дэви волнение. Он избегал её, а Рейске даже не могла узнать причину столь подлого предательства.       — В Оттгоде нам удалось выйти на след одного из предателей, но он скрылся.       — Скрылся?! — Галлари издал презрительный смешок. — От вашей хвалёной прыти ничего не осталось, вы даже собственных собратьев не можете выследить. Или не хотите? Да и зачем мы до сих пор прислушиваемся к ряженым в перья крысам?       — Затем, что когда отступники явятся за вашей головой, советник, один из моих братьев даст вам шанс выжить, не взирая на оскорбления, сыплющиеся из вашего рта.       — Хаста.       Новая волна споров улеглась, не набрав силу, и Галлари со Вторым Вороном почтительно склонили головы в знак извинения. Рейске облегчённо выдохнула. Ей, присутствовавшей на встречах ярима при отце и старом императоре, было неуютно, что тогда, что сейчас, глядя на словесные баталии тех, кто должен был объединиться. Даже перед ликом общего врага находились упрямцы, готовые кричать своё имя громче остальных. Недовольство пронизывало каждого, окутывало удушливым жаром подозрений, презрения и бессильной злости друг на друга.       — Их казна пустеет, — вглядывавшийся в выложенные императором монеты, Аберас поднял голову и оглядел собравшихся. — Скоро им будет нечем платить оставшимся наёмникам, а вместе с ними и большей части войск. Без побед — нет притока золота.       — Это всё ради казны тар-Амора? Смешно! Давно известно, что большую часть дохода граф вливает в развитие подвластных ему городов. А с последними событиями она и вовсе опустела.       — Но знают ли это мятежники? — нор-Керр цокнул языком, подперев пальцами острый подбородок. — Вороны уж точно должны были учуять пустоту в чужих карманах.       — Казна не столь важна, чем крепкие стены, — Первое Копьё сделал шаг и указательным пальцем обвёл ишфир. — Озеро с притоком, как независимый источник воды. Холмистая открытая местность, где имперским солдатам негде будет затаиться. Высокие крепкие стены, способные удержать натиск. Сейчас он насыщает их кровью невинных вместо золота, после эта озлобленная стая ворвётся в Аэлерд и устроит настоящую бойню.       — Так почему не отправить драконов? — в тишине робкий голос молодого ширркиба прозвучал неожиданно громко. В светлых, наполненных беспокойством глазах читался испуг, когда собравшиеся советники обратили на него внимание, включая императора. Он переступил с ноги на ногу, в одно мгновение ощутив в каждом взгляде остроту изготовившихся к удару пик. — Кхаадар разобьёт любую армию, осмелившуюся выдвинуться в сторону столицы.       Часть переглянулась, будто подтверждая эту робкую мысль, сказанную на удивление смелым человеком. Драконы — мощь империи, её символ, власть, позволяющая контролировать большую часть мелких королевств и разрозненных народов, объединить в нечто единое. И стоило бы напомнить, что возмездие имеет гнев древнего кассры.       — Кто это? — Галлари ав-Корис смерил взглядом смущённого юношу и скривился. — Джанар? Мальчишка?       — Моё имя Даррат Киллан, санхера, — склонившись в почтении, он тут же выпрямился и взгляд серых глаз стал неожиданно твёрд. — И я лишь представляю джанара Кассрана-ирм-Дауха.       — Ещё лучше, — фыркнул дэв. — Кто этот Даух, что даже созыв совета не заставил явиться перед императором?       — Джанар просил…       — Сейчас не время для извинений, когда на пороге война! — взмахом руки прерывая юнца, Галлари лишь сильнее злился, повышая голос.       — Во имя всего милосердия Эйгиль, дайте ему сказать! — вмешался Первый Меч.       — Не все победы стоит одерживать уничтожением, — вновь зазвучал голос Тейррана и каждый повернул к нему голову, внимая словам. — Дракона должно уважать, а не страшиться.       — Санхера, — ширркиб склонился перед императором, — со всем почтением, но война затянулась. Три тысячи солдат — капля в беснующемся море. Это не насытит такой город, как Аэлерд.       — Зато накормит мятежных воинов кровью, — холод синих глаз метнулся к Первому Мечу.       — Отправить три тысячи солдат на убой? — взгляд Балты сделался безумным. Его пальцы сжались на рукояти меча, дозволенного держать в ножнах при императоре на совете, как милость и доверие Тейррана к тому, кто пытался организовать переворот. — Вы сходите с ума…       — Больше веры в вашего сына, Первый Меч.       В повисшей тишине, где из всех звуков особенно чётко выделялось тяжёлое дыхание Андагара Балты и скрежет кожи о кожу, когда ладонь стискивала эфес, никто не осмелился вступиться за генерала, отведя взгляд от горделивой фигуры Первого Меча. Но каждый осознал — император не простил. Старший из троих сыновей, когда-то навлёкший позор на весь род Балты, трусливо сбежав с алиит’сиаша, ушедший под командование отца, возглавил указом императора три полка, что будут разгромлены, если не на подходе к Аэлерду, то в резне, что учинят мятежники, обескровив и без того израненный город.       Тревога заставила Рейске сделать шаг вперёд, прикрыть собой Тейррана, глядя на то, с каким трудом Балта удерживал меч в ножнах, дрожа всем телом от переполняющей ярости. Его спокойное лицо исказила уродливая гримаса ненависти, изменив приятные глазу черты настолько, что она бы не узнала его, не увидь это преображение собственными глазами.       — Да, император, — глухо отозвался Первый Меч и упёрся в карту взглядом, сгорбившись, подобно тряпичной кукле.       — Вы действительно жертвуете ими? — молодой Киллан, на чьём безусом лице читалось сочувствие Первому Мечу, вновь осмелился на дерзкий вопрос. Смелости в нём было больше, чем робости, отметила Рейске, такие храбрецы становились поистине выдающимися джанарами или обретали покой под телами своих же солдат.       Их взгляды встретились, но лишь потому, что смотрел мальчишка не на неё, а на стоящего позади императора. Упрямо, спокойно, храбро.       — Да, — и каждый вздрогнул от холода в этом ответе.

***

      — Это не может быть правдой. Кто угодно предатель, но не шиназза, — Янзел, натиравший лезвие ножа тряпицей, пропитанной маслом, оторвал взгляд от оружия и взглянул на близнеца.       Сидевшая на подоконнике Кайра, обвившая руками согнутую в колене ногу, лениво следила за Аствэем, храня молчание, будто смирившись с истиной, сказанной Первым Копьём. Ашрей, Второе Копьё, боевой товарищ, что, хоть и не приносил клятву братского союза, которым были скреплены их судьбы, но ставший одним из них, важной частью для каждого здесь, оказался предателем и лжецом. Так им ответил Драйган. Так поверил весь кхаадар, кроме троих.       — Как может пёс предать хозяина? — Аствэй не унимался. — Он был верен этому акрибу! Следовал по пятам, буквально ел с его рук!       — В каждом есть столько терпения, сколько отмерено богами, — отозвался Янзел и проверил ногтем кромку ножа.       — Ты сам не веришь старику, но пытаешься скрыть это. Зачем?       — Чтобы не натворить глупостей, — в последний раз пройдясь тряпицей по чистой стали, Янзель убрал нож и впервые посмотрел на брата.       — Я думал, в тебе ещё осталось то безрассудство, с которым защищал шиназзу всякий раз, стоило только услышать насмешки. А теперь сидишь здесь и говоришь о терпении так, будто он ничего для тебя не значит!       — Если у тебя нет смелости выбить истину из Первого Копья — прими с честью то, что нам сказано.       Янзел поднялся, забрал со стола ножны с клинком, и, направляясь к двери, затягивал ремень, не обращая внимания на всплеснувшего руками Аствэя. Тот всегда говорил громко, но действовал лишь там, где имел шанс на победу: в романах, дуэлях, спорах. Ему не хватило бы смелости пойти против ат-Троу, тем более — императора, заявиться с желанием узнать правду о том дне, когда они вернулись с вестью о предательстве Второго Копья. Даже Кайра, будучи племянницей Драйгана, не решалась испытывать терпение старика, хоть боль от брошенных слов терзало и её сердце. Никто из них не смирился с этой ложью. Ашрей не мог предать того, кому был верен без остатка. Но его хозяин вполне.       Прохлада уходящего оннадаша ещё сохраняла нотки тепла, но холодное дыхание осени уже затронуло деревья, вспыхнувшие красно-жёлтым заревом увядающих листьев, остужало нагретую жаром камина кожу под чёрным мундиром, заставляя Янзела поёжиться. Мощённые улицы, устремившиеся к в одной точке — просторной площади перед могучими стенами Кассран-эр-Гайяна, утопали в мягком свете дах’аджаров, шептались игривым ветром в кронах тонкоствольных деревьев, тянущихся ровными рядами выстроившихся на парад солдат. Здесь, ближе к месту обучения фасхран’касср, преобладали магазинчики и лавки, наполненные книгами и украшениями, в витринах притаились манекены, разодетые в модные нынче костюмы и платья, сверкали на выставочных панелях клинки под защитой натёртых старательной рукой стёкол. Круг Дракона дремал и видел сны, покуда среди рваных облаков притаилась луна, освещая одинокую фигуру Янзела. Он замедлил шаг лишь однажды, когда в отсвете очередной витрины ювелирной лавки, притаившейся, будто горсть золота под брюхом кассры, увидел нечто интересное: отлитую из серебра голову пса, чьи глаза сверкали крохотными рубинами. Его не тянуло на бесполезные украшения, как брата, не вызывало желание приобрести очередную вещь, украсив пальцы и запястья на один раз, и забыть навсегда. Но что-то всё же заставило просто вглядеться в острые формы отлитой собачьей головы. Янзел хмыкнул роившимся мыслям и продолжил свой путь.       Матушка часто говорила ему об упрямстве, которым наделили боги, о чувстве справедливости и верности друзьям и империи. Она любила рассказывать о древних героях, о свершённых во имя любви подвигах, о праведности и добродетелях, о благородных дэвах, когда-то защитивших малый народ от порабощения. Он вырос на сказаниях и легендах, впитал их, представляя, как однажды его собственное имя станет символом преданности. Он будет скользить в потоках четырёх гончих Солвиари, неся покой и внушая трепет, восседая на спине дракона. Его тело украшено шрамами, а родители и братья гордится им, как того хочет он сам. А в день, когда пройдёт великий праздник Кассран’Вилад, император, — свидетель древних легенд, когда-то живших на этих землях, — вручит сапфировый полумесяц — высший символ преданности империи. Но император золотых времён пал, на его место пришёл тот, кто принёс лишь горе и разруху. Исполнится ли его мечта? Чьи глаза, наполненные гордостью за него, на самом деле хотел бы увидеть?       Янзел одёрнул рукав мундира, взглянул на обнимавший запястье браслет и спрятал за манжетой, нахмурившись. Он был благодарен Второму Копью за наставничество, защиту и поддержку. Немногословный, хмурый фасхран’кассра, живущий в коконе дурных сплетен, он был олицетворением благородства и выдержки, к которой стремился Янзел, но так и не смог достичь, иначе бы не осмелился на очередную глупость. Браслет не был подарком Ашрея, тот даже не догадывался о чувствах мальчишки, взятого под протекцию, обучил уловкам и хитростям, о которых вряд ли знали наставники Кассран-эр-Гайяна. Но среди подогнанных друг к другу пластин отполированного чёрного камня выделялся один, что Янзел получил в ту ночь, когда явился к принцу за дуэлью чести. Кроваво-красный, уродливый, будто застывшая кровь — это и была она, пролитая Янзелом в тот жаркий вечер, когда крепкое вино ослабило рассудок и подтолкнуло послушать сердце. Он до сих пор помнил как ярко горели звёзды и луна освещала чудесные бутоны дивных роз, среди которых Янзел ждал принца. Без какой-либо надежды на отправленного слугу, что должен был передать просьбу Пятого Копья, но с верой в благородство Тейррана. И тот явился. Предстал перед ним во всём величии с надменной холодностью на дивном лице. И Янзел впервые захотел сбежать прочь, ощутив дыхание Ужасной Матери. Но страх заглушила злость, с которой он обвинил наследного принца в ужасающих деяниях и потребовал свободы Ашрея от обязательств.       А фарри лишь рассмеялся и острая улыбка прочертила линию на красивом лице, заставив Янзела дрогнуть. Он мог убить наглеца одним движением пальцев, превратить в ужасное напоминание глупости, оставив в саду уродливую статую закованного в камень живого человека, но не сделал ничего, выслушивая обидные слова. А после смотрел, как охваченный гневом Янзел полоснул ладонь, поклявшись однажды убить принца, если с шиназзой что-то случится по его вине. Тогда Тейрран собрал магией выступившую кровь и заставил её затвердеть, кристаллизоваться, превращая в то, что теперь было среди чёрных пластин обсидиана. Он будет ждать столько, сколько потребуется испуганной душе Янзела окрепнуть и выполнить свою клятву. И сейчас наступило то время, когда Пятое Копьё жаждал расплаты.       Его встретили у дворцовых ворот и сопроводили — приказ императора, пояснил один из Львиной гвардии, — и Янзел впервые ощутил, как огромный просторный зал сдавил его со всех сторон пустотой и величием. Ничтожный человечишка на фоне величественных колонн и статуй. Что здесь должно быть? Сокровищница? Оружейная? Тренировочный зал? Великие герои, застывшие в мраморе, терялись в густых тенях, мягкий свет лился вокруг площадки, где Пятое Копьё ждал дэв, разглядывая обнажённый меч. В этой части дворца Янзел был впервые, за резными дверями диковинного зала — тем более. И каждый шаг, приближающий к императору, отмерял конец свободы или жизни.       После такого нет ни того, ни другого. Дуэль с императором имеет одно завершение — смерть или заточение. Второй раз ему не простят подобный порыв. Но у Янзела уже было заготовлено условие — единственная просьба, касавшаяся семьи.       — Император, — в пустоте зала слово прозвучало грохотом камнепада, и сердце в груди Янзела забилось сильнее. Рука легла на эфес меча, готовясь его обнажить.       — Кимес — фамилия вашей матери, — Тейрран повернулся к фасхран’кассре. — Разве наследнику Первого Меча есть чего стыдиться?       — Таково было условие перед вступлением в Кассран-эр-Гайян. Фамилия отца располагает к вседозволенности.       — Например, к трусости.       Пальцы сильнее стиснули рукоять, но лицо Янзела оставалось спокойным, лишь плотно сжатые губы выдали злость.       — Неудача моего брата будет искуплена его жертвой.       — У обречённых нет подобного права, — пальцы дэва прошлись по тонкому лезвию меча, что мягко сиял в ровном свете дах’аджаров. — Нельзя навешать грехи, словно золото, и умереть, надеясь откупиться смертью от собственных слабостей. Они остаются с нами до самого конца и живут в умах людей, даже когда кости обращаются в пыль. Поэтому вы с братом носите фамилию матери.       — Я здесь не для…       Взмах меча, — лёгкий, быстрый, — рассёк воздух и блеснул у самого лица с трудом успевшего отпрянуть Янзела. Ни приветствия, ни стойки, по которой легко понять что ждать от оппонента — ничего. Удар неожиданный, смертоносный, не прощающий ошибок. И Янзел впервые ощутил страх.       — В прошлый раз я милостиво даровал жизнь и принял извинения от твоего брата, — Тейрран провернул запястье, заставив клинок затанцевать в воздухе и замереть, упёршись в горло Пятого Копья.       Янзел сдавлено сглотнул, приподнимая подбородок, глядя в холодные синие глаза стоящего напротив дэва. Он даже не смог вынуть меч для защиты, не успел сделать шаг, уходя от удара, когда проиграл битву, даже не начав. Кончик стали упёрся в кадык, заставив спину покрыться холодной испариной, ощутить дыхание приближающейся смерти. Никаких условий, это даже не дуэль — наказание. Он умрёт до того, как узнает истину о Втором Копье, до того, как попросит скрыть свою глупость от семьи, чтобы не покрыть новым позором. Настоящий тейх’ва, решивший играть против фарри с честью.       — Позвольте…       — Ты лишился этой милости в тот момент, когда дерзнул побеспокоить меня, — синие радужки глаз холодно сверкнули в свете кристаллов. — Безрассудство и непослушание — бич вашего рода.       — Мои братья достойны своих мундиров.       — Стоя у черты собственной смерти, продолжаешь защищать малодушие одного и ветреность второго, когда являешься олицетворением всего достойного, что есть в твоих родителях. Но любовь ослепляет.       Ровное дыхание Янзела сбилось, замерло на один удар сердца, когда острая игла истины вонзилась в душу, будто под ноготь.       Он закрыл глаза с выдохом, готовясь ощутить холодную сталь карающего меча, но вместо этого услышал лязг металла и топот множества ног. Янзел обернулся, поцарапав кожу приставленным к горлу клинком, и на молодом лице застыла маска стыдливого удивления, когда смог разглядеть в толпе, окутанной тёплым светом коридора, Аствэя. Его сопровождали трое гвардейцев, лорд-командующий и Первое Копьё, за широкой спиной которого едва виднелась макушка Кайры. Напряжённое красивое лицо Рейске разгладилось, ей стало заметно легче, когда вместо крови и бездыханного тела увидела живого фасхран’кассру. От Тейррана она явно ожидала чего угодно, но не милосердия.       — Император, — она сделала шаг вперёд, прижимая кулак к груди, отдавая честь. Её мундир был привычно строг и лишён украшений, подпоясан широким ремнём с начищенной пряжкой, а Балке’нея, — родовой меч, как наследие рода ав-дер-Керров, покоился в белых ножнах, привлекая к себе внимание.       — Все трое, — ответил Тейрран и лёгким поворотом запястья убрал от горла Янзела клинок. — И Первое Копьё.       Хмурый взгляд старика, полоснувший Пятое Копьё, говорил ярче слов, что могли бы сорваться с обезображенных губ ат-Троу. Наказание не достанется одному, оно коснётся всех троих, а отвечать за проступок будет тот, кто не сумел выбить дурь из головы подчинённого. Слишком много воли он дал своим командирам, испытывая гордость за столь молодой офицерский состав, и поплатился безрассудством одного и предательством другого.       — Вы отправитесь в Марид для охраны леди нор-Кейллах. Без драконов. Вам должно напомнить, какова цена меча, что носит каждый из вас.       — Но наши кхадиры?       — Хаста, — оборвал изумлённого Аствэя Драйган. — Император говорит.       — Мой отец доверился мнению Первого Копья, так четыре кхадира возглавили молодые амбициозные воины. Но буйство крови застит разум, — Тейрран бережно вернул меч на пустующие крюки, позволив стать частью диковинной коллекции, украшавшей стену, и обернулся к остальным. — С бременем приходит мудрость, и если её не даровала ответственность за свои кхадиры, пусть этим станет служба на благо моей родственницы.       — Фахим, санхера, — Драйган тяжело ударил себя в грудь кулаком. — Шакта.       — Быть сторожевыми псами вместо защиты империи? — слишком громко прошипел Аствэй и тут же получил болезненный тычок под рёбра кулаком от обернувшегося к нему Первого Копья.       — Ты должен благодарить Его Величество за милосердие, проявленное к тебе и твоему брату.       Молодой фасхран’кассра болезненно скривился, но придержал язык, исподлобья взглянув в лицо старика, осуждая того за неожиданную покорность. Когда-то защищавший своих офицеров ат-Троу вдруг перестал критиковать императора, сделался послушным и кротким, будто его дёргали за поводок каждый раз, стоило оскалить зубы. И сейчас, когда обезглавили три отряда, он лишь смиренно благодарил. Этот ат-Троу, что стоял рядом, не был похож на человека, посвятившего жизнь кхаадару. Предатель, читалось в пылавших гневом глазах Аствэя.       — Отправитесь с рассветом, — донеслись последние слова удаляющегося из зала императора. — Надеюсь на вас, Копья.