Неболом

      Всё, что видели Муарт и Коготь — поросший остролистым ахихи луг, где вздымались каменные глыбы, будто наросты на огромной спине кассры: чёрные, обтёсанные ветрами и непогодой камни достигали в высоту два, а то и три ширита, мшистые и опутанные тёмными лозами халиквы, в чьих широких бордово-зелёных листьях прятались пауки и чёрные акрабы, щёлкая маленькими глянцевыми клешнями, ловя надоедливых мух. Ни взобравшийся на один из валунов Коготь, ни ржание лошадей не могли заставить Муарта отвести взгляд от раскинувшейся долины, будто впервые увидевший величие Чаши Эйгиль, где изумрудная трава колосилась бутонами цветов в порывах тёплого дыхания Южной гончей Солвиари. Он стоял на дне огромной чаши, окружённой горами, и ощущал себя ничтожным, маленьким семечком, затерянным среди бесконечной зелени. Где-то здесь, среди глыб и цветов, должно лежать тело кассры, что погиб от руки живого бога, — нет, демона, исправил себя Муарт, и нервно почесал ногтями щёку. Он бы не поверил, расскажи эту байку кто другой, но видел собственными глазами, как мучалось древнее существо и как бился в агонии его всадник, тот самый, что был прихвостнем нынешнего императора и повинный в уничтожении целого города. Тогда непобедимый фасхран’кассра оказался смертным, таким же хрупким человеком, как и другие, как Муарт, обливавшийся холодным потом и боявшийся привлечь внимание рассерженного фарри. «Он истинный лик Кутон’Ахера», — пронеслось в тот момент в его голове, и ноги едва не подкосились от страха.       — Так где именно был ваш лагерь? — раздался вопрос с плоской верхушки камня, на которой стоял Коготь, и Муарт впервые поднял на него взгляд.       Серебряные колечки сверкали в лучах восходящего солнца, обнимавшее горло и челюсть татуировка наливалась тьмой, делая фарсирца грозным демоном, явившимся перед уставшим путником. Короткий меч на поясе, два метательных ножа под левой рукой, ещё один — широкий охотничий клинок — закреплён в ножнах за спиной. Чёрная броня с выкрашенной в такой же цвет кольчугой, чьи колечки плотно прилегали друг к другу, лишь изредка звеня в такт плавным движениям Когтя. Его растили шпионить и отнимать жизни, в нём лишь частичка магии, которая была дарована Воронам, но и её хватало, чтобы от него держались подальше даже самые задиристые симальцы. Никто не любил Когтей, но каждый принимал их силу.       — Там! — Муарт указал на северо-восток. — Жаль, мы взяли лошадей, а не ишракассов. С высоты легче было бы найти кострище.       Коготь не ответил, но блеснуло колечко в дрогнувшем уголке губ. Он спрыгнул и по-кошачьи приземлился перед товарищем, выпрямился, и принял из рук Муарта поводья своей лошади. Они оба вновь забрались в сёдла, и Муарт недовольно поёрзал по своему, ощущая ставшую привычной боль. С помощью магии Когтя они смогли выйти незамеченными из Марадийской крепости, добраться до Шальдара, где украли двух крепких кобылок, и отправились в сторону Чаши. Когда они вернутся, их без сомнения ждёт не просто выговор — наказание, но Муарт, волновавшийся об этом в первые дни, уже на исходе третьего прекратил чувствовать тревогу. Взамен на заключение в подземельях крепости он узнает что так насторожило Когтя, ту тайну, которая появилась после разговора с аль’широй, и он просто не мог упустить этот шанс.       Они мерно брели вперёд, объезжая каменные валуны, покуда не оказались на открытом участке, где в высокой траве едва проглядывалось давно остывшее кострище. Именно здесь они ждали прибытия фарри, а там, куда посмотрел Муарт, покоился обглоданный птицами и хищниками скелет кассры, белёсыми ребрами возвышаясь над каменными истуканами. Ни кожи, ни мяса — сплошная голая кость, оплетённая халиквой.       Муарт заворожённо приоткрыл рот и выдохнул. Сама смерть дракона в одно мгновение ужаснула и впечатлила, заставив почувствовать себя ничтожным вором могучей силы, что таилась в божестве, но видеть то, что осталось от величественного существа было уже не в силах юноши. Он замер у кострища, боясь направить свою лошадь к огромному скелету, чувствуя, как забилось сердце в груди от волнения, как в тоже время его спутник ткнул каблуками бока своей кобылки.       Решётка рёбер хранила пустоту, пронзая острыми концами землю, зарываясь в неё, утопая, словно завязнувший в болоте зверь. Могучая голова покоилась рядом, державшаяся на крупных позвонках, и в тёмных глазницах Муарт представил полные неподдельного страха и горечи глаза кассры, смотревшего на людей в свои последние мгновения жизни. Ни кожи, ни мышц, ни чешуи, что защищала его тело от стрел и копий, — ничего не сохранилось, кроме белёсых костей, да и те вскоре обратятся в прах.       Коготь спешился и без тени страха и благоговения взобрался на морду мёртвого дракона, присел и провёл раскрытой ладонью по кости, прислушиваясь к собственным ощущениям. Муарт следил, затаив дыхание, так и не решившись приблизиться.       — Это было здесь?       — Да.              Коготь наступил на лобную кость, достал нож и вогнал в щель, отчего Муарт невольно вздоргнул. Что-то в поведении друга начало настораживать. В тихом шёпоте долины треск сухой кости был подобен грому — Коготь выломал белёсую щепку, поднял к солнцу, залившему небо, и хмуро присмотрелся, вертя в пальцах. Хмыкнул и убрал её в маленький поясной кармашек. Это заставило Муарта нервно скользнуть к собственному ножу, проверяя как хорошо он выходит из петли.       — Что-то не так? — спросил он поравнявшегося с ним Когтя.       Тот медленно повернул голову, долго всматривался в лицо Муарта, блуждая по нему задумчивым взглядом, и покачал головой:       — Возвращаемся, баччи.       Муарт выдохнул и щёлкнул поводьями, направляя лошадь в сторону речной деревушки.       Их путь назад занял меньше времени, чем путешествие в Чашу: Коготь использовал магию, что таилась в маленьком кольце, с помощью которого он словно разрезал ткань пространства и шагнул в образовавшуюся щель сразу же, как толкнул туда Муарта. Удивительная магия, похожая на ту, которой пользовался молодой крысёныш, путешествуя по теня, только здесь видно, будто вглядываясь в прозрачную гладь воды, что ждёт на другом берегу, Муарт же ступал всегда в неизвестность. Его сразу же окутали запахи и шум города, он видел людей, слышал скрип телег и ржание запряжённых лошадей, звонкий стук молотков и чувствовал вонь дубилен, залежавшихся отходов и писк разбежавшихся крыс. В спину толкнули ещё раз, но мягче, заставляя уступить место появившемуся из прорехи Когтю, ведущему под уздцы двух лошадей. Они оказались в одном из переулков Шальдара, недалеко от центрального рынка, где кипела жизнь, и крики зазывал доносились даже до них, как и ароматы печёного хлеба, свежей рыбы и выстиранного белья, развешенного на верёвках над головой Муарта. Он обернулся назад и увидел, как закрылся портал. Кольцо на мизинце Когтя треснуло и стало бесполезным, отдав свой долг убийце. Совсем, как он, крысёныш, когда выполнит свои условия договора, мрачно подумал Муарт, глядя на две неравные половинки у ног спутника. И от этой мысли в груди образовалась обида, осев привкусом горьких плодов, будто всё должно быть иначе, лучше, справедливее.       Оставив лошадей подле ограды хозяина, — таково было желание Когтя, — вновь скрывшись в сумерках, они прибыли к стенам Марадийской крепости с первым часом ночи, прячась в густых тенях. Муарт вновь ощутил тревогу, поднял голову к небу, ища глазами луну, но наткнулся на мерцавшую Овериду — плохой знак. Его ладони коснулись пальцы Когтя, влили немного мужества и заставили дышать спокойнее.       Они проскользнули во внутрь с помощью теней, притаились под деревянной лестницей, что скрипела от редких шагов дежуривших солдат, и первым из-под неё выскользнул Муарт, одёргивая одежду и приводя в порядок. Он сделал три шага и замер, когда перед ним будто из-под земли выросла худая фигура Доходяги. Тот нервно вертел на пальце кольцо, такое же, как у Муарта, немигающим взглядом пронизывая молодого вора, окружённого пятью прихвостнями. На лице каждого — кривая ухмылка, не обещавшая ничего хорошего, словно, каждый знал, что ждёт крысёныша, и жаждал увидеть своими глазами. В Норе любили поглазеть на чужое наказание, будто не было иного развлечения, чем унижение собрата. Не все, помнил Муарт, но многие. Он набычился, опустил голову, но смотрел на окруживших его крепких ребят по-волчьи, следя за каждым движением. Пусть только попробуют, у него припрятан нож, который он без раздумий пустит в ход.       — Где ты был, шияз, — скаля зубы, Доходяга перестал теребить кольцо, но всё ещё стискивал его, боясь расстаться. — Его Светлость искал тебя, крысёныш, а ты так невовремя пропал! Чем ты занимался, игнорируя герцога и свою Королеву? Отвечай! Живо!              Муарта грубо пихнули в плечо, торопя, но тот лишь дёрнул губой и сделал шаг в сторону, положив ладонь на рукоять ножа:       — Подумай, кого трогаешь, кь’явх, — угрожающе прошипел Муарт сделавшему к нему шаг Кулаку. Этого стоило прирезать первым, как и его брата.       — Благодари всех богов, что я обязан найти тебя и доставить Её Величеству, иначе ты бы уже лежал выпотрошенный, как рыба, — Доходяга не шутил, пусть и выглядел слабым и тощим, но умел обращаться с ножом достаточно ловко, чтобы стать десницей королевы. Истинная крыса. — Отдай мне нож и кольцо!       Муарт шумно вдохнул. Они боялись, что он сбежит с помощью теней. Плохой знак. Очень-очень плохой. Вот бы сейчас появился Коготь и всё бы разъяснил этим тей’хва, но всё, что вор заметил краем глаза, — скользнувшую мимо тень. Сердце внутри забилось чаще, кончики пальцев начало колоть от копившейся магии, когда тяжёлые ладони Кулака и Петли, легли на плечи, пытаясь поставить сопротивляющегося Муарта на колени. Кто-то ударил его по голени и от вспыхнувшей боли тот припал к земле, сцепив зубы, шумно вобрав воздух. Он вынул нож, взмахнул перед собой, отогнав на шаг Петлю, но тут же получил по лицу кулаком. На мгновение в глазах потемнело, рот наполнился кровью, и Муарт попытался дотронулся до разбитой губы, когда его запястье безжалостно сдавили.       — Дерьмо крысиное, ты знаешь, на кого поднял нож? — шипел Доходяга. — Думаешь, раз стал любимчиком герцога, тебе простят предательство, акриб? Я отрежу все твои пальцы по очереди и буду смотреть, как ты их проглатываешь, сучье семя.       С крепостных стен на них поглядывали стражники, лениво переговариваясь между собой, посмеиваясь над крысиной вознёй, но никто не торопился вмешиваться. Им тоже хотелось развлечений, и сцепившиеся между собой воры были хоть какой-то отдушиной. Никто не станет заступаться за Муарта, даже не попытается разогнать их, и он, поваленный на землю, с вывернутой рукой, стискивал зубы от боли, чувствуя, как сжимают запястье, и чьи-то грубые пальцы пытаются стянуть кольцо. Даже Коготь, что клялся защищать, предпочёл исчезнуть до того, как Доходяга его заметит.       — Он был со мной, калавро, — знакомый голос заставил всех притихнуть.       Доходяга, скаливший в жадной улыбке зубы, нехотя повернулся к явившемуся убийце, смерил взглядом, ища знаки отличия, и сплюнул:       — Никто не слышал, чтобы кого-то из Норы отправили с Когтем. Тем более Её Величество, — его глаза подозрительно сузились. Лезвие ножа плавно двинулось в одну сторону, затем в другую, танцуя. — Я доложу о вас двоих…       — С каких пор Ворон должен отчитываться перед крысой? — от чужого голоса пробрало холодом. Он не принадлежал Когтю, но был знаком Муарту, попытавшемуся разглядеть человека, шагнувшего из сотканных теней.       Начищенные металлические бляшки на сапогах блестели чёрным глянцем в свете факелов, как и круглый носок, оказавшийся перед лицом Муарта.       — Отзови своих псов, калавро, — начал Коготь, но его прервали коротким взмахом руки.       — Пусть забирают.       Приговор, подумал Муарт, прикрывая глаза. Раз с него пытаются содрать кольцо и забрать нож, впереди может быть только расправа. Он с трудом повернул голову, — шейные позвонки заныли от боли, — и взглянул на яркую Овериду, пытавшуюся затмить луну. Её свет сводил с ума, заставлял бесноваться зверей и творить зло даже самых спокойных и тихих людей, будто иступлённых в безумии. Таково её служение богине Ночи, чьё имя вымаралось из древних легенд и историй. И если у него есть шансы уйти от Доходяги и его псов, то от посланных за ним Воронов точно не будет. Его настигнут до того, как он окажется за пределами долины, в которой расположилась занятая войсками мятежников крепость. Ещё хуже, если за ним отправят фарийского Когтя.       Доходяга передёрнул плечами и дал знак Кулаку поднять приходившего в себя Муарта, и в этот момент, когда его рывков поставили на ноги, он успел заметить с каким напряжением на лице за всем наблюдает ставший ему товарищем Коготь. Его татуировка, чёрными щупальцами расползавшаяся по нижней челюсти, будто ожила, грозно шевелясь от вздувшихся желвак. Но оставался позади Седьмого Ворона, не смея нарушить приказ.       — Кольцо! — рявкнул Доходяга, подставляя ладонь, и Муарт медленно стянул украшение и вложил в руку. — Пошёл, сучий выродок.       Его болезненно пихнули, и Муарт, поникнув головой, более не смотрел ни на Ворона, ни на Когтя.              Через две четверти часа, когда закончился допрос Седьмого Ворона, Коготь сидел в обмелевшем от посетителей трактире, барабаня незатейливый мотив по деревянной стенке недопитой кружки. На удивление ему было паршиво. Не от пойла, которое здесь разливали, — для Когтей всегда находилось лучшее, ведь никто не хотел оказаться мёртвым с небольшой раной под рёбрами, — и не от света Овериды, сулящей сумасшествие каждому, кто оказывался под её взором. Он был обеспокоен.       Ему всегда доставались трудные задания и он безупречно исполнял свой долг перед Скаадом, ему пророчили место одного из Воронов, говорили, что у него талант, подающий надежды Птенец, слишком рано выпорхнувший из Гнезда. И он убивал продажных чиновников, на которых не находилось управы, выискивал шпионов, плетущих паутину заговоров, приносил Седьмому выкраденные из сундуков и потайных ящиков документы о тайных сделках. У него был нюх на подобные секреты. И сейчас он словно прикоснулся к одному из них, стоя на пороге двери, за которой таилось нечто опасное. Погибший дракон, встреча императора и мятежного герцога, и разгуливающий в здравом уме фасхран’кассра — всё это переплеталось в занимательный узор тайны, которую никто не замечал.       — Мой друг Сурэх! — громогласный рёв явившегося на порог Кожедёра заставил отвлечься от мыслей, перестать терзать кружку и поднять взгляд на щетинистое квадратное лицо товарища. — Думал, ты совсем заигрался с этим шиязом.       — С каких пор тебя стало интересовать где я пропадаю?       — Другие говорят, ты слишком сильно его опекаешь, — Кожедёр взмахнул рукой трактирщику и занял место напротив Когтя, заскрипев ножками стула. — Забыл, что это разменная монета, даже не Перо.       — У нас уговор.       — Ха! — вырвалось из груди Кожедёра и он тут же сплюнул на пол. — Тебе приказали завербовать приближённую к Королеве крысу, а ты выбрал самую жалкую из них.       Грязные сапоги Кожедёра взметнулись в воздухе и с грохотом умостились на край стола, за которым они сидели, а массивная фигура откинулась на спинку стула, заставляя вздыбиться на задних ножках. Сурэх поморщился. Как случилось, что сквернословящий и любивший пытать своих жертв Коготь оказался близким товарищем, не раз спасавшим его жизнь? Ратмирец, пойманный ребёнком работорговцами и привезённый в далёкую империю, был выкуплен одним из Воронов, кажется, Вторым. Целая дюжина испуганных мальчишек и девчонок оказалась в неприветливых стенах Краг-Гарба и была вынуждена принести клятву Скааду и начать своё обучение. Он помнил, как их с каждым разом становилось всё меньше: кто-то пытался сбежать, кто-то не выдерживал тренировки, кто-то отдавал себя в руки Азабу. И только один, самый упёртый и наглый, держался до последнего.       Их первое задание случилось лет пять назад, когда они заслужили стать Когтями. Фарсирец и ратмирец. Тонкое лезвие и кузнечный молот. Тогда он впервые узнал о любви к пыткам у Кожедёра, когда пытались разговорить запуганного торговца и симальца-капитана стражи: если первый выложил всё, то со второго они сняли почти всю кожу. Своё имя — Сурэх Сиэччи — Коготь получил на третьем задании. Эта история не была чем-то занимательным, но обросла легендами и слухами, хотя он всего лишь сожрал на спор сердце.       — В нём есть потенциал.       — Куча дерьма в нём есть, — Кожедёр забрал с подноса приблизившейся разносчицы кружку и сделал продолжительный глоток. — От него нет толка, он так и не поведал хоть что-то занимательное, чтобы мы и дальше его оберегали. Седьмой считает, ты провалился.       Сурэх не ответил. Смерил товарища долгим немигающим взглядом, пока тот затягивался очередным глотком и вытирал пенные усы над губой. По его мнению борода Кожедёру совершенно не шла, приближая к дикарям из дремучих северных лесов, откуда тот и был родом.       — Послушай меня, — голос Кожедёра стал глухим и низким, так бывает всякий раз, когда дело приобретает крайне опасный оборот. К нему стоило бы прислушаться. — Брось этого мальчишку. Твоя привязанность к мёртвым только погубит. Атьен давно мёртв, и мёртв по собственной глупости, а ты ищешь его дух, будто веришь в перерождение.       Сурэх вновь промолчал, только тонкие губы сжались в линию, выдавая подпорченное Кожедёром настроение. Он разболтал тёплые остатки пива, принюхался и отставил в сторону.       — Ты слышал, что он стал любимчиком герцога?       — Любой в этой дыре, исполняющий приказы, станет любимчиком, — прикрыв ладонью рот, ответил Кожедёр. — Но Седьмой лично следит за Эораном. К крысам так не подобраться, сейчас они слишком насторожены.       — Можно ли их винить в этом?       — Кучка безмозглых ослолюбов, — Кожедёр вновь сплюнул на пол, скрипнув стулом. — Их больше, чем нас, они наглее, но тупее и трусливее. Лишь эти кольца, поглоти Аллаки, спасают их ничтожные жизни, да и то не всех. Откуда только он взял такую мощь?..       — Ты помнишь почему мы пошли за Седьмым? — неожиданный вопрос заставил Когтя удивлённо уставиться на товарища. — Он обещал свободу от Клятвы. Даровать нам вольную жизнь, где мы вправе сами решать за себя. Разве то, что мы здесь, — наше решение?       — Это опасные слова, — Кожедёр метнул взгляд по сторонам и нахмурился.       — Такие же опасные, как и силы, замешанные во всём этом. Что-то происходит, найхрё, и мы не более ценные монеты, чем крысы, над которыми ты потешаешься.       Сурэх поднялся и небрежно скинул со стола ноги удивлённого Кожедёра, заставив того резко податься вперёд, цепляясь за столешницу, когда стул едва не опрокинулся на спинку. Провёл пальцами по краю дерева, и под серебряный звон возле его недопитой кружки легли два сафида, — сегодня была его очередь платить за них двоих. Старая традиция, но он по-своему любил её. И выйдя в глухую ночь, Сурэх вновь размышлял над тем, смогли бы они встретиться в иной жизни, где не было бы Воронов и Скаада? Кем бы стали? Друзьями? Врагами? Или незнакомцами?       Он остановился, чтобы взглянуть на луну, насладиться её красотой, чистым чернильным небом, усеянным далёкими звёздами, а после вынул из потайного кармашка отколотую драконью кость, и мягкий серебристый свет окутал его пальцы.              Что ж, он любил разгадывать загадки, и эта вызывала в нём охотничий интерес.