Хорошие девочки стреляют без промаха и спят только друг с другом

— Нет, — говорит Чуя, поднимая глаза от плана здания, в котором завтра должна состояться встреча с кланом Хашимото. — У меня куча работы. Съеби. — Вообще-то, — Дазай закрывает дверь — от взгляда Чуи не укрывается, что на ключ, — и прижимается к ней спиной, — Мори меня к тебе отправил, чтобы помочь. У меня есть кое-какие мысли по поводу предстоящей операции. Чуя знает этот тон. И эту юбку тоже знает. В прошлый раз, когда Дазай была в ней, они трахнулись в туалете долбаного ночного клуба после того, как расстреляли к хренам босса Кобаяши-кай и всю его охрану. Причем, Чуя, как обычно, сделала большую часть работы, пока Дазай строила глазки бармену и глушила виски, купленный ей боссом Кобаяши. Из-за этого Чуя выпустила в его тушу всю обойму, попутно огрызаясь с Дазай на тему шпилек, которые та за каким-то хреном нацепила на миссию, и пялясь на её ноги, обтянутые чёрными чулками. Чулки и шпильки сейчас тоже присутствуют — в довесок к юбке, будь она неладна. И Чуя прекрасно знает, какого хрена Дазай напялила всё это в прошлый раз и сейчас. Для неё. Порой Чуе кажется, что всё, что делает Дазай, она делает для неё — чтобы позлить, вывести на эмоции, использовать в своих целях. Или как сейчас — возбудить и заставить трахнуть себя. Не то чтобы Чуя против, но у неё, блядь, действительно просто дохуя работы. Что, впрочем, не мешает облизывать взглядом длинные стройные ноги Дазай, пока та идёт к её столу, держа в руках какие-то документы. Юбка в клетку, пиджак и блузка под ним, чёлка, вечно спадающая на лицо, длинные тёмные волосы ниже плеч, коротко остриженные ногти — она похожа на типичную школьницу. Из фильмов для взрослых, разумеется. Чуя искренне не понимает, как ей удаётся выглядеть так сексапильно, ничего для этого не делая. Дазай даже красится редко, ограничиваясь только помадой, да и то не всегда. — Ты в курсе, что из этого здания есть два запасных выхода, не указанных в плане? Дазай встаёт рядом с креслом, в котором Чуя сидит, откинувшись на спинку и уговаривая себя не пялиться. Разворачивает новую схему и раскладывает на столе, сметая к херам все лежащие на нём документы. Отчёты, счета, накладные, планы — всё летит на пол, усыпая тёмный паркет подобно слишком крупным хлопьям снега. Но Чуя не злится — сейчас ей немного не до того. Дазай опирается ладонями о стол, разглядывает схему, хмурясь и периодически тыкая в неё пальцем, рассказывает о новом плане переговоров и выглядит полностью сосредоточенной на работе, но Чуя знает, что это пиздёж. Как и практически всё, что говорит Дазай — за исключением моментов, когда просит трахнуть её посильнее и орёт о том, как ей хорошо. Всё остальное — пиздёж. И потому сейчас Чуя вообще её не слушает — ну и ещё потому, что из-за грёбаной Дазай теперь нихрена не может думать о деле. Всё её внимание сосредоточено на то и дело выглядывающей из-под юбки тонкой полоске кружевной резинки чулка. Чуя голову даст на отсечение, что кроме чулок, под этой юбкой ничего нет. Дрянь отлично знает, как действует на неё. Стоит, чуть прогнувшись в пояснице и выставив задницу — охуенную, как и всё остальное. Чуя обожает её тело, оно, вне всякого сомнения — лучшее, что когда-либо попадало ей в руки, и она давно поняла, что нужно с этим телом делать, чтобы Дазай трясло и вышвыривало в оргазм всякий раз, когда они вместе. А Дазай — и это, конечно же, очевидно, как бы ни хотелось обратного, — давно поняла, что нужно делать с Чуей, чтобы получить желаемое. В данном случае — секс. Заправив за ухо прядь волос, она тянется за карандашом в дальнем углу стола — отметить место сбора оперативной группы. Юбка, соответственно, задирается выше, открывая не только резинку чулок — к слову, именно тех, которые Чуя подарила ей на прошлой неделе после того, как собственноручно порвала предыдущие, — но и полоску голой кожи над ней. Чуя сдаётся. Чуе похуй на место сбора — где-нибудь да соберутся, всё равно эти грёбаные переговоры наверняка пойдут по пизде. Протянув руку, она касается кожи над чулком и, пробежавшись по чужому бедру кончиками пальцев, уверенно устраивает ладонь на внутренней стороне. Поглаживает мягкую кожу, постепенно подбираясь выше. Дазай, не распрямляясь и практически лёжа на столе, медленно поворачивается и смотрит ей в глаза. Интересно, думает Чуя, Дазай вообще понимает, как на неё действует? И дело не только в непосредственно сексе, но и в каком-то бешеном, не поддающемся описанию и логическому обоснованию желанию обладать. Когда они трахались в первый раз — для Дазай он был первым во всех смыслах, правда, выяснилось это уже в процессе, — Чуя поймала себя на этом желании, но списала всё на слишком долгое ожидание и кайф от того, что добилась, чего хотела. Но когда Дазай кончила в третий раз, сорвав голос до хрипа и расцарапав ей плечи в мясо, даром, что ногтей нет, Чуя поняла, что вляпалась. Впрочем, с Дазай вляпываться ей не привыкать, а то, что сейчас это ещё и личное — лишь дополнение к прочему пиздецу, обычно сопровождающему их общение и работу. Дополнение, безусловно, приятное, несмотря на то, что порой Дазай хочется придушить на месте. Но не сейчас. Некоторое время они молча смотрят друг на друга. Чуя продолжает гладить подставленное бедро, с удовольствием наблюдая, как в тёмных глазах Дазай разгорается тот самый огонь, ради которого она сюда притащилась. Ради которого они встречаются снова и снова, хотя, по-хорошему, не надо бы, но удержаться невозможно, особенно когда знаешь, как сладко она может стонать, насаживаясь на твои пальцы и язык. — Дай мне пепельницу и сигареты, — непреклонно командует Чуя. Она знает, что Дазай обожает такой её тон, хоть и утверждает, что нет. Чтобы выполнить приказ, ей приходится сделать шаг, переступив через ноги Чуи и оказавшись прямо перед ней, правда, пока спиной. Чуя пользуется моментом: поглаживает ладонями бёдра и упругую задницу, приподнимая юбку совсем немного, чтобы сохранить для себя долбаную, мать её, интригу, и на ощупь определяет, что же скрыто под ней. Подвязки. Кружевной широкий пояс. Конечно же, никакого белья. Дазай оборачивается через плечо, смотрит чуть затуманенным взглядом, пока Чуя всё увереннее лапает её, раздумывая, задрать юбку или нет — главным образом, для того, чтобы посмотреть. — Кажется, кто-то говорил, что у неё работа? — в глазах Дазай — насмешливый вызов, и Чуя, конечно же, принимает его. — Да, но это было до того, как одна очень надоедливая сучка мне помешала. — Она с нажимом проводит пальцами у неё между ног, пока не проникая внутрь, но даже от этого Дазай дёргается и прогибается в пояснице навстречу её руке. Она уже мокрая и горячая — и наверняка вкусная, как самое дорогое вино, потому что вкусная она всегда. Чуя хочет её так, как никогда никого не хотела. — Пепельницу, — повторяет она, убирая руку. Для этого требуется нехилое волевое усилие, потому что трогать Дазай — одно из самых любимых её занятий. Дазай, развернувшись к ней лицом, чтобы передать требуемое, встаёт, широко расставив свои долбаные бесконечные ноги. Чуя закуривает — не торопясь, со смаком вдыхает и выдыхает дым. Смотрит Дазай в глаза и придвигается ближе вместе с креслом, устраиваясь между её бёдер и поглаживая их. — Я почти уверена, что это ловушка, — говорит Дазай на шумном выдохе, и, блядь, Чую никогда, наверное, не перестанет удивлять, какая же она, твою мать, чувствительная. Стоит только дотронуться — и её ведёт, неуловимо меняется взгляд, вся она неуловимо меняется, становясь ещё более сексуальной и желанной. Но не доступной — Чуя лично была свидетелем того, как она отмычкой вскрыла горло одному приставучему похотливому мудаку. А вот Чуе дала сразу — ну, не совсем, конечно, но без покушений на жизнь до, в процессе и после. — Я об этом тоже думала. Но у нас нет выбора — Мори чётко сказал, что место встречи не меняем. — Чуя откидывается на спинку кресла и неторопливо затягивается сигаретой. Пробежавшись кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, всё-таки приподнимает юбку и, подавшись вперёд, касается губами голой кожи над чулком. Это даже не поцелуй — просто прикосновение, но Дазай резко выдыхает и вцепляется пальцами в стол позади себя. Чувствительная. Охуенная. Моя. Они почти вплотную — Чуя сидит, Дазай стоит, но преимущество сейчас, безусловно, за Чуей. — Ноги шире, детка, — тихо, но непреклонно говорит она, вновь затягиваясь и выдыхая дым в потолок. Дазай подчиняется беспрекословно — расставляет ноги, и Чуя чувствует, как её тело пробивает дрожь, когда она, отведя руку с сигаретой в сторону, чтобы случайно не обжечь, целует выше. И ещё выше, чуть прихватывая зубами тонкую, в дорожках синих вен кожу. Скользит языком вверх, вычерчивая влажный след, и проводит им между половых губ, слизывая смазку и наслаждаясь её вкусом и запахом. Дазай с тихим, сдержанным стоном выдыхает над её головой. Чуя, усмехнувшись, повторяет движение языком, не пытаясь проникнуть глубже, и, отстранившись, лениво ласкает её пальцами. Смотрит снизу вверх, зная, что улыбается победоносно, пока Дазай тяжело дышит приоткрытым ртом, кусая пухлые красивые губы и ожидая продолжения. Стряхивает пепел в стоящую на подлокотнике пепельницу и делает ещё одну длинную затяжку. — Я отмечу позиции, на которых расставим снайперов. Подстрахуемся и задействуем дополнительные силы. — Чуя несколько секунд дразнит Дазай, а потом погружает в неё сразу три пальца. Пока неглубоко — ровно настолько, чтобы понять, насколько её сладкая девочка хочет её. Хочет. Очень сильно. Всегда. Она возбуждается на раз, словно по команде, она настоящая ходячая провокация, и Чуя без колебаний убьёт любого, кто попробует дотронуться до неё или хотя бы посмотреть с вожделением. Дазай, конечно, и сама может, но Чуя в глубине души лелеет эгоистичное желание когда-нибудь убить кого-нибудь за неё. Моя, бьётся у неё в голове, когда Дазай со стоном подаётся навстречу ласкающей её руке, сжимая мышцы и стараясь насадиться сильнее. Чуя знает: Дазай обожает её пальцы, обожает, когда её трахают именно так, и кончает от этого ярче и быстрее, чем от всего остального. — Ты такая мокрая, — удовлетворённо замечает Чуя, разглядывая её лицо: закушенную губу, мутный лихорадочный взгляд, яркий румянец на высоких скулах. Это лицо — самое прекрасное, что Чуя когда-либо видела, и прекраснее всего оно в момент оргазма. — Так сильно хочешь меня? — Откуда такое самомнение, Чу-у-я, а~ах! — Дазай пытается усмехнуться, но Чуя резко проталкивает в неё пальцы до самых костяшек, и Дазай захлёбывается усмешкой. В попытке удержаться на высоченных шпильках и одновременно получить больше контакта опирается задницей о стол, шире раздвигая ноги, упирается каблуком в подлокотник кресла Чуи, и это выглядит так развратно и возбуждающе, что если бы у Чуи был член, Дазай уже сидела бы на нём, умоляя трахать себя жёстче и глубже. Из них двоих жёсткий секс больше любит Чуя, но Дазай, безусловно, со временем тоже втянется. В конце концов, она трахается только полгода, и у неё всё впереди. У них. Какой бы дрянной стервой Дазай ни была, Чуя никому её не отдаст. Проще убить всех желающих — и, если понадобится, она убьёт. — Знаешь, я ведь могу и прекратить. — Чуя вновь затягивается почти выкуренной сигаретой и на пробу медленно тянет пальцы назад, но Дазай хватает её за запястье, заставляя остаться в ней. — Только попробуй, сука! — шипит она, и Чуя довольно скалится. — Скажи, что хочешь меня. — Её тон непреклонен. Она знает, что в такие моменты может вытрясти из Дазай любое признание, главное — самой не дать слабину. А её дать хочется, особенно когда Дазай нависает над ней, всё ещё сжимая запястье, смотрит так просяще и вызывающе одновременно, а её грудь, скрытая непозволительно большим количеством одежды, маячит так близко. — Ну? — Так и не дождавшись ответа, Чуя пробует высвободить руку из крепкой хватки, но в этот момент слышит над ухом задыхающееся: — Подожди, хорошо… Хочу… хочу тебя, Чуя. Большего, в принципе, и не нужно. Она сегодня на удивление покладиста, но это хорошо. Чуя на мгновение прикрывает глаза, когда влажные губы касаются сперва её уха, а потом — шеи, но сразу отстраняется, не желая отвлекаться от самой восхитительной в мире картины. Картины того, как её хорошая девочка кончает на её пальцах. Она делает ещё одну затяжку, глубокую, до фильтра, и ускоряет темп, выпрямляя пальцы внутри и проворачивая запястье. Дазай цепляется за спинку кресла над её головой и стонет — твою мать, как она стонет, так порнографично и откровенно, как в каком-нибудь хентае или порнухе с порнхаба. Разница, впрочем, существенна: в порнухе это звучит наигранно, а сейчас — по-настоящему, ведь ей, вне всякого сомнения, так хорошо, что она просто неспособна сдерживаться. Чуя, не глядя, тушит окурок в пепельнице и выдыхает дым. — Расстегни блузку, — хрипло командует она, отлично зная, что от такого её тона у Дазай напрочь срывает тормоза. Она трясущимися пальцами расстёгивает пиджак. Чуя не помогает из принципа, лапая свободной рукой крепкие ягодицы. Наблюдать за её мучениями довольно весело. Сквозь тонкую, почти прозрачную ткань застегнутой под горло блузки — продуманная сучка специально сегодня оделась именно так, — проступают очертания стоящих торчком сосков, и Чуя невольно облизывается в томящем предвкушении, пока Дазай одной рукой неловко борется с крупными пуговицами. У неё светлая ровная кожа, мягкая даже на вид. Шрамов на ней гораздо меньше, чем у Чуи, но все они — от почти смертельных ранений. Чуя отводит в сторону полу блузки и прикипает взглядом к тёмному аккуратному соску. Мнёт пальцами упругую высокую грудь, которая идеально помещается в ладонь, как будто они были созданы друг для друга. Подавшись вперед, обхватывает сосок губами и немедленно слышит над головой ещё более откровенный высокий стон. От этих стонов у неё просто крышу нахрен сносит. Чуя облизывает сосок, слегка прикусывает его, втягивает в рот и посасывает. Перекатывает его во рту, массируя и лаская языком, не прекращая работать пальцами, и Дазай стонет громче, цепляясь то за кресло, то за её плечо, что-то сбивчиво лепечет срывающимся голосом — Чуя не вслушивается, увлечённо лаская её грудь, которая для неё даже не фетиш, а настоящая идея фикс. И, возможно, главная эрогенная зона Дазай, потому что от прикосновений к груди она теряет всякий контроль над собой. — Шлюшка, — не без труда оторвавшись от неё, с мстительным удовлетворением шепчет Чуя в алеющее ухо, зная, что это станет последней каплей — Дазай возбуждают грязные разговоры, но сама она в них пока не сильна, а вот Чуя — профи. — Моя прекрасная шлюшка, давай, ещё чуть-чуть, я хочу, чтобы ты кончила, детка, давай. Это действительно работает. Её оргазм Чуя чувствует, кажется, собственным телом: вокруг пальцев сильнее сжимаются мышцы, на мгновение внутри становится ещё горячее, Дазай трясёт и выламывает, а от её стона у Чуи мутнеет в голове. Очевидно, ноги её всё-таки подводят: она буквально падает Чуе на колени, цепляясь за её плечи с таким отчаянием, словно тонет и пытается спастись. Чуя не спешит вытаскивать пальцы — в Дазай умопомрачительно мокро и горячо, хочется трахать её до тех пор, пока она не сможет сказать ни слова. Чуя прижимает её к себе, целуя в шею, интимно шепчет на ухо: — Умница, — и осторожно ласкает набухший клитор. Невыносимо сильно хочется её вылизать — Чуя знает, какая она сладкая после оргазма, и при мысли об этом рот наполняется слюной, как при мысли о любимом лакомстве. Наверное, Дазай и есть её любимое лакомство. — Чуя... — бессвязно шепчет Дазай сквозь частые поверхностные вздохи, благодарно вжимаясь в неё всем телом и обнимая за плечи. Чуе хочется расстегнуть на себе жакет и рубашку, чтобы без преград чувствовать, как всё ещё твёрдые соски трутся о её собственные. Помедлив, она с сожалением аккуратно вытаскивает пальцы, и Дазай протестующе стонет, подаваясь следом за ними. — Оближи, — говорит Чуя, поднеся пальцы к её губам, и Дазай послушно скользит по ним языком, собирая собственную смазку и прикрыв от удовольствия глаза. Чуя пару секунд любуется на то, как тени от длинных ресниц ложатся на точёные скулы, а потом ловит её за подбородок и целует в губы — мягкие и красные из-за прилившей к ним крови. Дазай отзывается сразу же: обхватывает её верхнюю губу своими, проталкивает язык в рот и томно постанывает в поцелуй. Её вкус мёдом растекается по языку, вызывая у Чуи острое чувство сожаления, что всё-таки не вылизала её. Чуе не привыкать держать собственное возбуждение в узде, но сейчас она в шаге от того, чтобы наплевать на собственный принцип хотя бы в этом не идти у Дазай на поводу. Эта сучка кончила — отлично, теперь пусть уёбывает, как бы Чуе не хотелось ещё с ней пообжиматься, целуясь и дразня друг друга. Так что, когда шаловливые ловкие пальцы подбираются к ремню её брюк, Чуя решительно перехватывает Дазай за запястья и твёрдо говорит: — Нет. — Нет? — Разве можно выглядеть обиженной и озадаченной одновременно? У Дазай получается. — Но я хочу. Она обиженно надувает губы, но в глубине тёмных глаз Чуя отчётливо различает всё тот же блядский вызов. Однако у неё вновь преимущество: оргазм был бурным, Дазай всё ещё не в адеквате после него, так что вряд ли сможет настоять на своём. — У меня дохрена работы. — Чуя разглядывает её, сидящую на своих коленях — полураздетую, удовлетворённую, улыбающуюся той самой дерзкой улыбкой, которая так цепляет. — Не заметила, чтобы пятнадцать минут назад тебя это остановило. — Дазай вновь провоцирует: отбрасывает за спину волосы, опираясь локтями о стол, ведёт плечами, и блузка сползает с них, окончательно обнажая грудь. — Мало? — лениво интересуется Чуя и, едва касаясь, дразнит пальцами соски, не то лаская, не то мучая. Дазай не отвечает — запрокидывает голову, кусая губы и подставляясь, втирается в неё бёдрами. По её коже бегут мурашки, но Чуя неимоверным усилием воли заставляет себя убрать руки. — Нет, — повторяет она. И добавляет, намеренно добавляя в голос металла: — Пошла отсюда. — Ладно, тебе же хуже. — Дазай кажется искренне разочарованной, но всё же отлепляется от стола и усаживается на её коленях прямо. Лукаво смотрит из-под чёлки и предлагает: — Поможешь мне? — Вставай. — Чуя несильно шлёпает её по бедру, и, понимая, что прикосновений не хватило и ей самой, задерживает на нём руку. Дазай, вздохнув, поднимается, опираясь на её плечи, и в процессе — естественно, специально, — наклоняется так, чтобы мазнуть соском по щеке. Чего Чуе стоит не перехватить его ртом и не усадить Дазай обратно — отдельная, нахрен, история. Чуя поправляет на ней юбку и сбившиеся чулки, застегивает блузку и пиджак, и всё это время Дазай стоит, практически не шевелясь, позволяя ей управляться с одеждой. Ладно, думает Чуя, подтягивая резинку чулка гораздо выше, чем нужно, вечером ты у меня попляшешь. Вечером она получит свой оргазм. От Дазай до сих пор пахнет сексом, любой более-менее внимательный козёл это заметит — и наверняка лишится своих дохуя внимательных глаз. Чуя размышляет об этом, наблюдая, как Дазай идёт к дверям, и думая, как нагнёт её вечером дома и трахнет всем арсеналом игрушек, которым они обзавелись за эти полгода. Собственное возбуждение уже не так сильно — в конце концов, для неё всегда было главным удовольствие Дазай, а та сегодня этого удовольствия получила сполна. Задержавшись на пороге, Дазай оглядывается и, коварно улыбнувшись напоследок, исчезает за дверью. Чуя подносит к губам уже сухие, но всё ещё хранящие её запах пальцы и проводит по ним языком, слизывая фантомный привкус. Вечером кто-то из них точно останется без голоса. А пока её ждёт блядский план, который с учётом информации, добытой Дазай, нужно переделать практически полностью. И ведь Дазай специально ждала последнего момента, чтобы сообщить то, что знала, наверняка, уже давно. Одно слово — дрянь. Ладно. Вечером она отыграется. Обязательно.

***

— А отчёт? — Какой отчёт, босс? — О вашей последней миссии, Чуя, у тебя проблемы с памятью? — Его должна была сдать Дазай ещё вчера. — Ну, как видишь, ничего она не сдала. — … — Я убью её. — После того, как напишешь отчёт. У тебя ещё куча времени. — Вот же сука!