Недосягаемое

Он не помнил, как добрался до отеля, как, поспешно собрав чемодан, вызвал такси и уехал в аэропорт почти на сутки раньше времени, в надежде улететь как можно скорее. Он плохо помнил, как поменял свой билет первого класса на более ранний рейс, как поглощал без устали первоклассный скотч на борту летящего Боинга. Последним, что он видел перед глазами прежде, чем провалиться в тяжелый беспокойный сон, был ее взгляд, полный боли и разочарования. Этот взгляд преследовал его всю дорогу в такси, весь оставшийся день в его начищенном до блеска, безупречном, пустом и холодном пентхаусе, и, не в состоянии больше выносить боль рвавшейся на куски души, он позвонил Минако и в приказном тоне велел навестить парня с кофейной тележкой возле их офиса, назвать его имя и принести пакет. Бедная Минако даже слова сказать не успела –ни тогда, по телефону, ни потом, когда, передав через порог заветный пакетик, открыла было рот, но была вознаграждена невнятной благодарностью и захлопнувшейся перед самым носом дверью.  — Так не может продолжаться, — решительно проговорила Минако, поспешно покидая здание. Пятница, суббота и воскресенье прошли в трауре по самому себе и своей неудавшейся жизни, лихо сдобренному коктейлем из марихуаны и скотча и в полном игноре беспокойных трелей телефона, оповещений об смс и звонков консьержа снизу. К вечеру воскресенья травка кончилась, а Минако звонить не хотелось. Блаженное забытье постепенно рассеивалось, и на поверхность вновь всплывала тяжкая правда –он не может без нее жить. И сейчас, когда он окончательно потерял ее, стало во стократ хуже, чем за все вместе взятые дни этих мучительно долгих лет. Надо было как-то выбираться, но Сейя с тяжелым сердцем понимал, что ни самые горячие штучки, ни старые добрые скотч с травкой, ни работа в офисе до расплавления мозгов не смогут до конца заглушить глубоко засевшую боль утраты главного смысла в его жизни. Она нужна ему. Нужна как воздух. В понедельник он проснулся ни свет ни заря, заставил себя подняться и принял самый ледяной душ, какой только можно было устроить, в надежде хоть немного заглушить тоску и одиночество. Звонок взлетевшего на 25 этаж лифта раздался ровно в семь тридцать — Сейя уже не помнил, когда приходил на работу настолько рано. Мельком кинув взгляд на зеркальную стену, он с удивлением заметил, что, несмотря на некоторую помятость лица, выглядит почти безупречно. Ятен, как и ожидалось, рвал и метал.  — Это просто неслыханно, Сейя. Сначала ты исчез без предупреждения, взвалив на меня все дела, затем столько дней игнорировал меня, а в довершении ко всему не явился на сделку с Тойотом. Чего ты добиваешься, черт возьми? Мне пришлось позвонить Тайки в Нью-Йорк.  — Он вытащил тебя, не раз и не два за эту неделю, Сейя. — продолжил Тайки, всем своим видом показывая недовольство. — Еще немного, и мы подумаем, что ты теперь совершенно бесполезен. Почему ты не отвечал на наши звонки? Ятен сказал, что ты торчишь дома и никому не открываешь.  — Я потерял ее, ребята, — вдруг вырвалось у него, и, вновь придавленный непосильным грузом тоски, Сейя обессиленно опустился на подлокотник дивана. Лицо Тайки немного смягчилось тенью улыбки.  — Ты просто редкостный кретин, Сейя. Поразительно, как она столько лет…  — Если хочешь добить меня, валяй, продолжай мусолить эту тему, — зло вырвалось у Сейи. — Ятен справился, ничего экстраординарного не произошло, я пойду, если позволишь. Велю Харуне подготовить заявление о прибавке для Ятена. Если очень жаждешь отыграться — валяй, вычти ее из моей зарплаты.  — Харуна больше не работает на тебя, Сейя. Уже дойдя до двери, Сейя резко обернулся.  — Как это понимать?  — А так и понимай. Я взял ее к себе. Сегодня она сдаст дела твоему временному секретарю, а там уж будешь решать, работать с ним или нет.  — Ты что, наказываешь меня? — это был последней каплей.  — Нет. Просто я предложил ей работу на меня, и она с радостью согласилась. Нелегко не соблазниться избавиться от тебя, когда представляется такая возможность, — усмехнулся Тайки за его спиной — он уже направлялся к себе, впервые чувствуя себя лишним в месте, так давно ставшем ему домом. Решительно прошагав мимо нагнувшейся куда-то в дебри своей кабинки Харуни, он на ходу рявкнул.  — Как закончишь копаться, в мой кабинет. Поговорим. На столе лежала огромная, аккуратно сложенная стопка документов по Тойоте, рядом которой красовался долгожданный макет здании, и Сейя, тяжело опустившись в кресло, почувствовал укол вины и гордость за Ятена, сумевшего в одиночку справиться с этим невероятно сложным и выматывающим делом. Углубившись в изучение набросков, он краем уха услышал стук каблуков Харуни, и не отрываясь от бумаг, процедил:  — Вообще-то по законам элементарной порядочности нужно было хотя бы набраться смелости и поставить в известность сначала своего нынешнего работодателя, а потом уже бежать к новому. Принеси мне кофе и поживее.  — Не думала, что за это время ты настолько распустился и стал таким грубияном. Сперва ему показалось, что организм не до конца избавился от курительного дурмана. В голове на мгновение мелькнула мысль обратиться к соответствующему специалисту, но, охваченный какой-то неконтролируемой паникой и страхом, что все, что он слышит и чувствует –лишь плод его измученного травкой воображения, он все-таки поднял взгляд от бумаг и встретился с небесно-голубыми глазами, смотрящими на него со смесью насмешки, тепла, тревоги, волнения и …радости?  — Усаги… Он выдохнул ее имя, не в силах больше произнести ни слова — горло больно сжало тисками переживаний прошедших дней, все еще жившей в нем боли потери и, возможно, так и непролитых слез. Она стояла перед ним, сияющая, прекрасная и такая уместная здесь, в этой комнате, ставшей теперь словно чуть светлее, оттого, что самая главная, но столько времени потерянная часть его вселенной теперь обрела свое место. Он с удивительной легкостью поднялся с места и во мгновение ока обогнул широкий стеклянный стол, но, подойдя почти вплотную в самой прекрасной женщине в своей жизни, почувствовал, что боится. Боится дотронуться до нее, спугнуть наваждение, разочаровать и вновь причинить боль.  — Ты здесь… — не поймешь, вопрос или утверждение, но на большее он пока не способен.  — Ты сказал, что больше не побеспокоишь меня, пока я не позову, — прошептала она, улыбаясь одними глазами. — Я зову тебя, Сейя. Какое-то время он стоял рядом и просто смотрел на нее, не в силах оторваться от ее сияющих глаз, не в силах произнести ни слова, не в состоянии озвучить единственную мечущуюся в мозгу мысль: почему? Почему она поменяла свое решение и подарила ему весь мир, после всего того, что он натворил и что тяжелым камнем тянуло вниз его душу и терзало совесть.  — Я расскажу тебе, — с трудом выдохнула она, как всегда с легкостью прочитав его мысли. — … Но не сейчас.  — Не сейчас, — эхом прошептал он, потянувшись к ней и, все еще опасаясь, что это плод его измученного воображения, осторожно коснулся кончиками пальцев ее щеки. Тепло ее тела вдохнуло в него утраченные силы и былую уверенность, мгновенно расставив приоритеты — стремительно подавшись вперед, Сейя с жадностью принял величайший дар в жизни — ее губы, трепещущие под его губами, теплые и такие желанные, ее тающее в его объятиях стройное гибкое тело — как нежданную награду, нечаянную радость и незаслуженное счастье. Самый главный аванс в его жизни, но он заслужит, добьется быть достойным лучшей из женщин, которых он когда-либо встречал.  — Ты говорил, что сделаешь ради меня что угодно, — шепчет она между поцелуями.  — Что угодно, Куколка…  — Я хочу работать и в театре тоже, позволь мне уходить иногда пораньше.  — Нет проблем, — он все еще не мог оторваться от нее, покрывая поцелуями ее лицо, с упоением держа ее в объятиях, готовый удовлетворить все ее желания, чего бы ему это ни стоило.  — И я хочу спать у окна, — улыбнулась она сквозь слезы.  — И снова никаких проблем.  — Хочу проводить с тобой вечера и ночи, и ранние утра. Всегда хотела.  — Тысячу раз да, Усаги, — он мысленно взмолился, чтобы ее просьбы никогда не заканчивались, желая подарить ей всего себя, все блага мира, всю Вселенную.  — И…Сейя… — она вдруг замялась и обеспокоенно посмотрела ему в глаза. –Я хочу попробовать родить ребенка. Он притворно встревожился, не в силах удержаться от шутки:  — Неееет, ну мы так не договаривались… Усаги, сощурив глаза, стукнула его по плечу.  — Эй, я ж пошутил. Да хоть целый батальон.  — Ловлю на слове. ***  — Неужели она смогла отказаться от всего? От Хрустального Токио? — с опаской взглянул на женщину рядом Ятен. — Прости Минако, но я, все равно, в это не верю. Еще одно предательство мой брат не выдержит.  — Она всегда принадлежала лишь ему, Ятен. Разве не видишь? — улыбнулась Минако, приобняв своего мужа. — А Хрустальное Токио перестал существовать в тот день, когда лишь только его любовь смогла пробудить её в битве с Галаксии. Жаль, что Усаги понадобилось столько времени понять это. Двое за стеклянной стеной в последний раз окинули взглядом мужчину и женщину, казавшихся частицами одного целого, затем исчезли, оставив все так, как было предначертано судьбой свыше, позволив видеть только друг друга, наслаждаясь и привыкая к ощущению, которое испытывают люди, стоящие на пороге долгожданного, безусловного счастья.