Пятьсот пятьдесят седьмой

      Пронзительно-синие, ярко-зелёные, шоколадно-карие — слишком сочные, слишком красочные эпитеты для глаз моих подопечных. У этого — глаза грязно-голубые, блеклые, как у дохлой рыбы.       — Пройдите к красной отметке на полу и повернитесь ко мне лицом, — голос совсем охрип. Снова придется пить то адское пойло, что наш Живодер зовет зельем от простуды.       — Пожалуйста, дайте мне попрощаться с дочерью! — заскулил ноль-ноль-четыре-три. Мутные крупные капли стекали из его глаз и путались в неряшливой седой бороде.       — Не положено, — ответил я, чувствуя лопатками нарастающий холод.       — Вы должны мне позволить! Она никогда не видела моего лица, прошу! Пусть она хотя бы знает, как выглядит её отец! Умоляю!       Если бы он не был таким ублюдком, то мог бы сам растить свою дочь. Но тридцать магов, умершие в том ограблении ювелирной лавки, подтвердили бы, что он — ублюдок. Хорошо, что он не встретится с ними Там.       — Патронус, — перед моими глазами возник образ Гермионы с небрежно собранными в высокий хвост пушистыми волосами, готовящей грог на тесной кухне Норы, восторженно скачущий по гостиной с разномастной мебелью Рон, сжимающий новую метлу, как самое дорогое сокровище, миссис Уизли, протягивающая мне бордовый свитер…       Из палочки появилась светящаяся фигура оленя.       Привет, Сохатый.       — Нет, нет, лучше убейте меня! — Ноль-ноль-четыре-три захрипел и упал на пол, прикрыв голову руками.       Как будто от дементора можно защититься, просто сказав: «Я в домике».       — Герберт Уэзер, вы приговариваетесь к казни за преднамеренное массовое убийство. Приговор исполнит дементор номер ноль-тринадцать.       Наручные часы показали ровно одиннадцать утра. Прямо сейчас в той чудесной пекарне на углу возле дома румяная Нэнси выносила поднос со свежей выпечкой…       — Не-е-ет! Твари, вы все сдохнете тут! Мрази! Ублюдки!       Стальная заиндевевшая дверь была тяжелой, словно весила тонну. Сохатый вился вокруг меня, не давая холоду и отчаянию проникнуть под мой утепленный черный сюртук.       — Даю разрешение на казнь, — говорил я четко и твердо, сжав в руке ледяной, потрескавшийся от старости амулет в виде глаза без зрачка.       Амулет сработал, и ноль-ноль-тринадцать подлетел к заключённому.       — Суки! Нет, нет, нет! Мама…       Его хрипы ввинтились в уши, которые я никогда не затыкал. Я всегда должен был слышать их, чтобы не забывать, кем стал.       За пару лет работы на этой жуткой должности я заметил: сколь бы ни был порочен и безумен заключенный, в самом конце он вспомнит именно мать. Не отца и не возлюбленную, а маму.       Транспортировать тело обратно в камеру намного хуже, чем вести ещё мыслящего волшебника на казнь. Отчего-то меня пугали пустые блеклые глаза, слепо устремленные в пространство.       В такие моменты становилось страшно до дрожи. Всё, что мы тут делаем, — это кормим адских тварей бессмертными душами своих сбившихся с пути собратьев, лишая их шанса на вечность. Смерть могла бы подарить им очищение и возможность начать всё с чистого листа. Герберт Уэзер убил тридцать человек, обрушив потолок ювелирной лавки бомбардой. Заслужил ли он второй шанс? Может, и заслужил. Только вот если мы не будем кормить дементоров душами, они разлетятся по всей стране, и начнется ад. Никто не знал, откуда они появились и как загнать их обратно в ту бездну, из которой они пришли. В узде их держала только сделка, заключенная в стародавние времена.       С каждым днем в этой крепости смерти я становился все отстраненнее от внешнего мира и холоднее. Ведь прощения просить было не у кого — никто из них не слышал меня там, за гранью.       — Гарри, опять в облаках витаешь? Хватит думать о высоком, там новеньких привезли. Накрыли ту банду из Корнуолла, представляешь?       Я кивнул Джонсону и пошел принимать новобранцев. По рангу мне не положено заниматься подобной работой, но никто не хотел мне что-то запрещать и тыкать в лицо уставом. Я уверен, половина служащих считали меня пафосным конченным идиотом, но все молчали. Только Джонсон понимал, почему я это делаю.       В этом году у нас полный аншлаг: Амбридж издала декрет о денежном вознаграждении граждан, дающих надежные свидетельские показания о преступниках. Обнищавшие в пору кризиса британские волшебники восприняли этот декрет как спасение семей от голода.       Я пришёл сюда три года назад по просьбе Кингсли Бруствера — моего прошлого начальника в Аврорате. Ему нужен был свой надежный человек, который не станет закрывать глаза на садизм и превышение полномочий в тюрьме. И пусть я мёрзну каждый день в этом продуваемом всеми ветрами каменном склепе, пусть мне приходится снова и снова смотреть в неживые глаза, утратившие огонь, зато знаю, что тут я могу приносить реальную пользу, а не бегать по всей Британии в поисках очередного неугодного министерству «экстремиста».       Аврорат под натиском Амбридж и её «приближённых» превратился в помойку.       Иногда мне жалко, что Волдеморт самоубился об мой лоб в далёком восемьдесят первом. Может, окажись он бессмертным, как любил утверждать профессор Дамблдор, пока был жив, он бы хорошенько проредил эту грядку с казнокрадами всех мастей, разваливших экономику к чертям.       Банда из Корнуолла, наводившая страх на волшебников третий год подряд, выглядела слишком молодо и потрепанно для «банды».       — Пирс, сколько им лет? — спросил я у приемщика, понизив голос.       Он горько улыбнулся и покачал головой. Его соломенные волосы подлетели вверх от резкого сквозняка, ворвавшегося в щель между рамой окна и стеной.       — Самому старшему — двадцать три. А младшему — шестнадцать.       Перед глазами возникло лицо Тедди Люпина: подвижное, с милыми ямочками на щеках. Ему сейчас тоже шестнадцать. Я подарил ему новую гоночную метлу неделю назад, а он рассказал мне по секрету, что целовался с лучшим другом. Я не стал говорить Ремусу и Тонкс. В резервации для темных существ такие пустяки, как поцелуй с другом, кажутся ничего не значащим явлением. На фоне ежегодных зачисток министерства для уменьшения популяции, например.       В коридорах Азкабана всегда не хватало света. Что бы я ни изобретал, его всегда мало. Это меня раздражало, я и так плохо видел, даже в очках, и недостаток света ситуацию никак не улучшал. Каждый шаг эхом разносился по лабиринту коридоров, сзади шептались «отъявленные» бандиты. Интересно, как их поймали? Они же воровали свиней и коров у фермеров.       Слышу краем уха:       — Это Гарри Поттер?       — Какая разница, хоть Мордред рогатый! Мы тут умрем, Барри!       Узнаю подробности их дела прямо сегодня. Я не хотел, чтобы дети мучились больше необходимого.       Для того я и здесь. Никто больше не повторит судьбу моего крёстного. Больше двадцати лет прошло, а в это проклятое страшное место все так же легко попасть любому невинному волшебнику, а виновному — получить несравнимо большую боль, чем он заслуживает.

***

      — Мистер Поттер! Филлипс умер, вы — новый надзиратель Азкабана! — у Пирса глаза яркие и насыщенные, как дорогой коньяк, а улыбка — солнечный свет из-за занавески по утру. Этому мальчишке тут не место.       Прячу свою горькую улыбку и принимаю поздравления. Наконец-то этот мерзавец отправился к праотцам. Хотя он как раз заслуживал поцелуя дементора больше всех остальных.       Если бы Дамблдор дожил до этого дня, я бы посмотрел в его глаза и спросил: стоил ли ваш отказ от власти — этого? Вы были единственной альтернативой Фаджу и его протеже Амбридж, и вы отказались от министерского кресла. Посмотрите теперь вокруг, дорогой директор.       Но Дамблдор умер от странного проклятия, поразившего его руку, когда мне было шестнадцать. А убеленный сединами Фадж передал пост мерзкой жабе Амбридж, которая развалила всё, до чего смогла дотянуться. Если бы не остатки Ордена феникса, хоть как-то пытающиеся навести порядок во власти, я бы не занял эту должность.       Теперь я должен быть очень осторожным.       В кабинете Филлипса пахло старыми мокрыми тряпками и редькой. Я кинул очищающее одно за одним, но ничего не помогло, казалось, что лучше сжечь этот кабинет.       Особенно когда я представил, что здесь происходило с заключенными, вызванными к надзирателю на ковёр. Присохшие к вытертому ковру пятна крови выглядели мерзко.       — Вот, нужно разобрать эти документы, Гарри. Министерская проверка будет со дня на день, ты должен быть на высоте. — Джонсон дружески хлопнул меня по плечу и улыбнулся. У его серых глаз собрались морщинки. Он уже поседел и утратил былую стать, но возраст добавил ему мудрости и солидности, так не достающих мне самому.       Он был старше меня лет на тридцать и опытней, но понимал, что его — магглорожденного без рода и племени, никто бы не назначил на такую высокую должность, хоть он и подходил на неё больше всех остальных.       Документы хранились в беспорядке в огромном шкафу с расширением пространства.       Нужно было тщательно рассортировать всё по годам, просмотреть каждый пергамент и только потом поставить свою подпись на бланке с назначением. Я не хотел ненароком взять ответственность за расхищение государственных галлеонов или приказы о пытках.       Кажется, в этом шкафу я и умру.

***

      — Джонсон, что это такое? — ещё чуть-чуть и у меня из глаз полилась бы кровь.       Я потряс пергаментом перед его носом и утер слезящиеся глаза рукавом формы. К дракклам читать такие мелкие закорючки с пыльных пергаментов с моим плохим зрением.       — Приказ о закрытии нижнего яруса подземелий. — Джонсон нахмурился, вглядываясь в выцветшие чернила.       — Я вижу это, — в горле запершило, и я закашлялся, пришлось наколдовать себе стакан воды. — А ещё я вижу, что мы селим заключенных на самых верхних, холодных этажах, где они постоянно подхватывают пневмонию. И патрульные, служащие там, вот же сюрприз — тоже подхватывают пневмонию! А в это время у нас, за каким-то Мордредом, существует целый подземный ярус?!       Там тепло, на подземных этажах. Туда селят мелких преступников с маленьким сроком. Мне нравилось там патрулировать, когда я был ниже в должности.       — Я не знаю, почему его закрыли, я тогда ещё не работал, — прохладно ответил Джонсон и уткнулся взглядом в выцветшую дату: 1 июня 1992 года.       Ему явно не понравился мой резкий тон, но я был слишком зол, чтобы думать о его задетых чувствах.       Я отпустил его, а сам задумчиво провел пальцем по книге учета заключенных: 557 волшебников в самообновляющемся списке. Этот список нельзя обмануть.       Затем я посмотрел на вчерашний отчет по перекличке: 556 заключенных. Я не мог принять дела, пока не разберусь, куда пропал ещё один, и почему целый ярус закрыли без объяснения причин.       Я наведу порядок в этой тюрьме, как и просил Кингсли.

***

      Чтобы распечатать закрытый ярус, мне пришлось звать на подмогу пару патрульных. Кто-то расплавил кованые стальные ворота так, что они превратились в герметичный стальной блин толщиной в фут.       Я даже хотел передумать, когда их увидел. Может, там, за этими воротами, находятся вышедшие из повиновения дементоры? Сумасшедшие драконы? Ставшие инферналами заключенные?       Зачем так запечатывать дверь?       — Господин надзиратель, надо шарахнуть по двери бомбардой, — молоденький патрульный Стив с восторгом посмотрел на это стальное чудовище. — Что же там такое? А если Филлипс хоронил там своих жен? Куда-то же они девались?       Да, я и забыл, что у Филлипса пропали три жены, а ещё две скончались якобы от драконьей оспы. Проверить, что он тут прятал, всё же стоит.       Второй патрульный выглядел спокойно и собранно, он был намного старше и опытней первого, и это вселяло уверенность.       — Палочки на изготовку! — скомандовал я, напряженно всматриваясь в дверь. — Если увидите что-то подозрительное — один из вас меня прикрывает, а второй вызывает подмогу. Готовы?       Первый залп оставил небольшую вмятину, не больше.       Я ощутил подзабытый в последнее время азарт. Не каждый день сталкиваешься с таинственными дверями и скрытыми ярусами. Особенно в таком месте, как это. Азкабан, кажется, живёт своей жизнью и только и ждет, когда волшебники расслабятся достаточно, чтобы их можно было легко поглотить.       Дверь стояла до последнего.       Только когда я догадался вырезать петли из скальной породы, она поддалась.       Воздух за дверью был спертый и влажный. Я прикрыл рот рукавом и закашлялся снова.       — Мерлин всемогущий, вы видите?! — Стив вытянул вперед дрожащую руку, и я проследил взглядом, куда он указывает.       В темном пыльном коридоре отчетливо были видны следы сапог, ведущие вглубь, во тьму.       — Люмос! — Я отправил в коридор пару шариков света.       — Надзиратель, сэр, давайте вызовем подмогу сейчас? Что-то мне всё это не нравится, — прошептал Стив, не решаясь переступить границу света и тьмы.       Я тоже хотел бы вызвать подмогу. Но кто знает, что скрывается на этом ярусе? Чем меньше народу будет об этом знать — тем лучше. Мне повсюду мерещатся шпионы Амбридж. Может, и мои патрульные из «этих»?       Надзиратель тюрьмы, прячущий трупы на закрытом этаже — это будет сенсация века после победы младенца над Волдемортом. Нас всех уволят, а новый состав охраны будет полностью подконтролен министерству. Во что тогда превратится тюрьма — в лагерь для политических заключенных, для прессы «пропавших без вести»?       — Нет. Просто будьте осторожны. — Я не позволю развалить всё, что я так долго строил. Тюрьма останется за нашим Орденом.       Я первым ступил в коридор. Люмос лишь слегка развеивал тьму: из неё выступали заржавевшие решетки тюремных боксов, похожие на редкие зубы хищной рыбы, с потолка капала мерзкая коричневая жижа.       В тусклом свете отчётливо было видно, что следы на запылённом полу не появлялись внезапно, они вели из неприметной дверцы сбоку. С трудом её открыв, я обнаружил узкую лестницу, ведущую вверх.        — Если сюда кто-то регулярно спускался, нам нечего бояться бешеных дементоров или инферналов, — успокоил я патрульных. — Опасаться нужно только за свой рассудок. Я вот уже не в себе.       Шутка моих напарников почему-то не воодушевила.       Боксы заросли пылью и грязью, повсюду валялись истлевшие от влаги матрасы и бельё. Пахло старыми мокрыми тряпками и редькой.       Я осматривал один бокс за другим, но ничего не находил. А следы вели всё дальше и дальше, вглубь скалы.       — Тш... — Я затормозил идущих следом патрульных и поднял вверх палец. — Слышите?       Впереди, за поворотом, стены были окрашены теплой охрой, оттуда доносилась тихая мелодия.       — Мамочки! Я не хочу видеть, что там... — сдулся Стив, а его напарник согласно кивнул.       Я решительно двинулся по следу на зов мелодии: пианино и скрипка. Я слышал её, неоднократно слышал, только вот где?       За поворотом боксы были снесены и объединены в один большой блок, занимающий весь коридор. Толстые стальные прутья потрескивали от заклинаний.       Мелодия усилилась. Я точно её слышал раньше!       — Какого… Кто это?! — Второй патрульный кинулся к решетке, но она предупреждающе вспыхнула красным.       Я всмотрелся в освещенный факелом угол и меня затошнило.       На тюремной кровати, скрестив ноги, сидел тощий парень в одних трусах и читал книгу. Его белоснежную кожу кое-где покрывали темные пятна, лопатки выпирали на сгорбленной спине, как подкрылки у фестрала. Длинные спутанные волосы, собранные в неряшливый пучок, лоснились от жира в свете факелов.       Вонь стояла невыносимая.       — О Мерлин! — Я прикрыл ладонью рот и нос, чтобы меня не стошнило прямо перед патрульными. — Ты кто? Что тут происходит?       Парень медленно поднял голову и уставился на нас.       Я чуть не задохнулся. Я видел много глаз: блеклых и ярких, хитрых и гнусных, осмысленных и пустых.       Его глаза были как у жертв поцелуя дементора: мёртвые и страшные, но он всё ещё двигался сам.       Парень молчал и разглядывал нас, не изменившись в лице, будто не понимал, что с ним происходит. Вся его клетка была заставлена полками с книгами, у стены стоял большой письменный стол, заваленный пергаментами, там же располагался небольшой граммофон, откуда и звучала знакомая мелодия. Помимо этого в клетке был только медный унитаз без крышки.       — Он же совсем молодой, лет восемнадцать, наверное. — Стив за моей спиной всхлипнул и прикрыл ладонью рот. — Филлипс… Думаете, он…       Тошнота усилилась. Я видел пятна крови на ковре в его кабинете, я слышал разговоры заключенных.       Вот я и нашел заключенного пятьсот пятьдесят семь.

***

      — Как твоё имя, сынок? — грозно спросил тюремный колдомедик Живодер.       Парень молчал и только смотрел на него тёмными, почти черными глазами: они гипнотизировали и внушали страх. Сквозь них как будто виднелась изнанка мира.       — Послушай, парень. — Я мягко хлопнул его по плечу, но он по-птичьи повел подбородком, и мне пришлось её одернуть. — Филлипс мёртв, тебе больше нечего бояться. Я просто хочу знать, как тебя зовут. Если ты — невинная жертва, то тебе окажут помощь и отпустят. Если же ты — преступник, то мы расположим тебя со всеми, согласно тяжести твоего преступления. Никто больше не запрет тебя в подземелье одного, хорошо?       Парень протянул руку и коснулся рукава моего сюртука тонкими белыми пальцами с обкусанными до мяса ногтями.       — Ты понимаешь меня? — на всякий случай я не двигался, чтобы не испугать.       Он погладил пальцами грубую ткань формы, склонив голову вбок, потом спустился на кожу руки, покрасневшую и обветренную от холода и сквозняков. Ощущения были такие, словно я засунул руку в банку с холодным пламенем.       Я решил, что нужно дать ему время.       Живодёр позади хмыкнул, но не вмешался — в разговорах с психами он понимал чуть меньше, чем я. Хотя и с нормальными людьми я бы его наедине не оставлял. Не зря он заслужил свое прозвище.       — Ты в безопасности со мной. — Я слегка сжал его пальцы и улыбнулся, глядя прямо в жуткие глаза.       Вдруг мне почудилась искорка сознания в них.       — Ты обещаешь? — с треском нарушил тишину его голос. Он хрипел, да так сильно, словно его горло давно сгнило изнутри.       Возможно, так и было.       — Я обещаю тебе справедливость. — Я всё же положил свободную руку на его хрупкое, костлявое плечо и слегка сжал.       — Том. Больше ни.ч.го.       Я прикрыл глаза, вспомнив дату закрытия яруса: девяносто второй год. Он точно не мог сидеть там с того времени.       — Сколько же тебе лет? Ты что, там родился? — нетактично присвистнул Живодёр, будто прочитав мои мысли.       — Мне… — Том закашлялся, его рукав окрасился в красный, когда он провел им по губам. — Я не знаю…       Колдомедик направил на него палочку и прочистил его легкие заклинанием.       Я пригляделся к нему повнимательней.       Белое худое лицо с запавшими глазами, искусанные полные губы с хлопьями сухой кожи, длинные темные волосы, в распущенном виде доходящие до поясницы, реденькая темная борода.       Но под этими волосами и истощением угадывался молодой человек, а не взрослый мужчина.       — Интересно. — Колдомедик не удовлетворился внешним осмотром и помахал над ним палочкой. — Ему тридцать восемь. Хорошо сохранился в подземелье-то. Может, это твой родственник, а, Гарри?       Я только фыркнул. Нашего Живодера не впечатлил бы и вампир, любящий какао, а не кровь. Я тоже совсем не выглядел на свои тридцать четыре, будто застыл во времени, и нельзя было сказать: двадцать мне лет или сорок.       Удивляться чему-либо в волшебном мире я давно разучился.       — Фамилию помнишь? Как ты попал туда?       Том снова закашлялся.       — Слушай, Гарри. Давай я его подлатаю, а потом ты допрос устроишь. Мужик в шоке, он в подземелье столько лет проторчал! — Живодёр укоризненно на меня посмотрел.       — Идёт, — мне стало совестно. Раз уж даже Живодёр включил остатки своей совести… Парень может и не преступник вовсе. — Я пришлю чистую одежду и еду.

***

      Сопоставив номера заключенных с переклички со списком поступления, я нашел этого загадочного Тома.       Том Риддл, номер 000557, дата поступления: 20.06.1992, № дела: -.       В картотеке не нашлось его дела, вообще ничего не было, словно кто-то просто решил поместить его сюда без всякой причины.       Я вспомнил улыбку на тонких сухих губах и гадостный взгляд мутно-зеленых глаз надзирателя Филлипса.       Больной ублюдок и садист. Двадцать два года! Это просто не укладывалось в голове.       Я отправил запрос в министерство для Кингсли, чтобы он проверил всех «потеряшек» за тот год, и отправился в больничный блок. Нет дела — нет обвинений — нет необходимости обращаться с ним, как с преступником.       — Мы не можем допустить, чтобы пресса узнала об этом, — прошептал мне на ухо Джонсон, когда мы стояли и наблюдали за тем, как Живодер ловко приводит Тома в порядок.       — А если его ищет семья? Мы не можем прятать его тут. Мерлин! Он же двадцать долгих лет был узником Азкабана, — прошептал я в ответ и закашлялся.       Эти сквозняки и холод сведут меня в могилу раньше, чем Амбридж покинет свой пост.       — Тогда нужно все скрыть! Может, отправим его потихоньку в Мунго? У меня там зять работает, он всё устроит по-тихому. — Джонсон достал из кармана кожаную фляжку и протянул мне.       Я сделал глоток обжигающей густой жидкости со вкусом малины, и кашель отступил.       Подстриженный и умытый Том без волос выглядел очень юным и беззащитным. Неужели ему тридцать восемь? Я никогда не задумывался, что думают обо мне люди, сталкивающиеся с моим реальным возрастом.       — Я не могу. — Я покачал головой и сделал ещё глоток из фляжки. — Я отправил запрос Кингсли, он найдет его семью. А пока он поживет у меня.       Когда решение было принято, стало легче на сердце. Я не мог мучить человека, пережившего такой кошмар. На Гриммо достаточно места для нас двоих. Даже если в гости нагрянут друзья, Тома легко будет спрятать наверху.       — Ты ещё пожалеешь об этом, — поджал тонкие губы Джонсон. — Мы все сейчас висим на волоске, не время для игр в благородство, Гарри. Нужно закрыть его где-нибудь подальше.       — Я уже все решил, патрульный Джонсон. — Я упрямо выпятил подбородок и с вызовом на него посмотрел.       Он не ответил на вызов и склонил голову.       — Привет, Том. Как у него дела, Ларри? — я стремительно зашел в светлый бокс. Воздух тут был сухой и теплый, дышать им — одно удовольствие, несмотря на запах зелий.       Том неподвижно сидел на кушетке, облаченный в больничную робу. Взгляд его скользил по стеллажам с лекарствами, но он словно мысленно всё ещё был там, в подземелье, и не слышал моего вопроса.       Живодер отвел меня в сторонку, тронув за локоть.       — Слушай, я не обнаружил следов насилия, Гарри, — прошептал он прямо мне на ухо, обдав кислым дыханием. — Но Филлипс последние пару лет еле ноги таскал. Если что-то было больше года назад, я не могу это обнаружить, так что… Только он знает, что с ним делали. И я не уверен, что он что-то расскажет: он вообще неразговорчивый. Без тебя и двух слов не сказал.       — А пятна? У него по всему телу были пятна, как будто его долго и часто били… — меня передернуло, когда я вспомнил эти рябые темные кляксы на белой тонкой коже.       — Это лишай, — хмыкает колдомедик. — Грибки любят теплые влажные местечки, Гарри. Но я все уже убрал, это — пара пустяков.       Я подошел к Тому и легонько хлопнул его по плечу, опасаясь, что от слишком сильного толчка он разлетится в дребезги, как тончайший узорный витраж.       — Том? Я выяснил твою фамилию — Риддл. Помнишь об этом что-то?       Он дернулся и посмотрел на меня дикими глазами.       — Это я — Гарри. Узнаешь меня? — почти прошептал я, чтобы не напугать его ещё больше.       — Да, — его голос уже не так ужасен. — Тут так… непривычно. И пахнет вкусно.       — Да, согласен с тобой. — Я не успел себя одернуть и погладил его по коротко обстриженным волосам. Оказалось — они каштановые, с мягким красноватым отливом. С такой стрижкой он выглядел ещё более хрупким и беззащитным, и мне остро захотелось обнять его, спрятать от всего мира, сказать, что Филлипса больше нет и его никто не тронет. — Послушай, Том. Мы не можем связаться с твоими родными, но и в тюрьме ты остаться не можешь, потому что твоя вина не доказана. Мы могли бы отправить тебя в госпиталь Святого Мунго, или, если ты не хочешь этого, можешь остановиться у меня, пока не отыщется твоя семья. Что скажешь?       Он пристально посмотрел на меня. Осмысленно, расчетливо, словно видел меня насквозь. В его глазах будто притаилось что-то древнее и опасное, не из нашего мира.       От этого взгляда у меня мурашки побежали по спине и волоски на руках встали дыбом.       Черная бездна с огнями в глубине — сделай ещё шажок, и она поглотит тебя.       — Ты добрый, — наконец, ответил Том. — Я пойду с тобой.       Я с облегчением кивнул, стряхнув с себя морок. Это просто жертва насилия, а не мифический персонаж из забытых сказок. Я не смогу потеряться в его глазах. Мне нужно как-то устроить его, позаботиться о нем, а не размышлять о всяких глупостях.       Дома совсем нет еды, нужно будет сходить в лавку и приготовить что-то. Кричер давно умер, оставив меня на произвол беспорядочного питания в забегаловках и столовых. Чем его кормил Филлипс? Сможет ли он есть обычную пищу?       В кабинете Филлипса я нашел каморку для служебных мётел. За старым шкафом пряталась дверца, ведущая на лестницу, которая заканчивалась на закрытом ярусе. Меня снова затошнило, когда я представил, как он крадется по этой лестнице, зажав палочку в трясущихся от нетерпения скрюченных пальцах, как спускается все ниже и ниже в густую тьму, как слышит мелодию — скрипка и виолончель, как видит рыжие блики на каменных стенах и подкрадывается к Тому незаметно, напряженный и возбужденный.       Филлипсу повезло, что он скончался до того, как все вскрылось.       Том разглядывал меня, а я видел перед собой только пергаменты, найденные на его столе: обрывки неизвестных заклинаний, рецепты никогда не существовавших зелий и рисунки, много рисунков: ветхое двухэтажное здание с разных ракурсов, колокольня на небольшой церквушке, незнакомые лица магглов и волшебников, и змеи, повсюду змеи.       Я забрал все до единого пергаменты, чтобы потом вернуть ему. Целая жизнь на пергаменте…       Отобранная кем-то жизнь.

***

      — Добро пожаловать домой! — Я кривовато улыбнулся, обводя рукой темную гостиную.       Том замер у камина, настороженно оглядывая старые диваны и столики, шкафы, полные артефактов, стены со старыми обоями и тяжелые шторы на окнах.       Он весь напрягся, я видел это даже сквозь слишком большую для него серую мантию, раньше принадлежавшую Живодеру.       — Тут, конечно, не дворец, но жить можно, — ещё раз попытался разрядить атмосферу я.       Он оглянулся на меня, и я вздрогнул: в его глазах было что-то такое… Беспомощное, растерянное и одновременно страшное.       Жалость затопила меня с головой. Я медленно шагнул к нему и взял в свои руки его холодную тонкую ладонь.       — Не бойся, здесь ты в безопасности, обещаю, — заглянул в его глаза я, мысленно посылая ему сигналы спокойствия.       Он опустил взгляд на мои красные раздраженные руки и прикрыл веки, сделав еле слышный вдох. Я ощутил, как его пальцы крепче стиснули меня.       — Тут слишком тихо, — после непродолжительного молчания прошептал он.       Я вспомнил о пластинках и граммофоне, которые забрал из его блока. Должно быть, он не выносил тишины, слишком привыкнув к этой музыке.       — Я могу включить тебе твою музыку, хочешь? — подбадривающе улыбнулся ему я.       Он кивнул, пристально, слишком пугающе глядя в мое лицо. Но мне не было страшно. Мне было тоскливо от того, в каком он состоянии.       Я взмахнул палочкой и из моего кармана вылетели уменьшенные коробки со всеми вещами, что я забрал из его темницы.       — Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Ты сможешь разобрать свои вещи, а потом мы вместе разберемся с музыкой. Идет?       Он снова кивнул, и я повел его наверх, не выпуская его ладони. Он так цеплялся за мою руку, словно она одна удерживала его в этом мире.       В груди щемило от непонятного чувства. Сколько я работаю в Азкабане? Пять лет. Как я мог не знать, не замечать? Хотелось отмотать время назад, убить Филлипса и найти Тома раньше. Спасти. Хотелось обхватить худые плечи, укачивать его, говоря, что все будет в порядке.       Я решил устроить его в комнате Регулуса — младшего брата Сириуса. Она находилась прямо напротив моей, чтобы в случае чего я быстро мог оказаться рядом с ним.       — Не надо! — воскликнул он, когда я попытался захлопнуть за нами дверь со старой табличкой «Р. А. Б.» — Не закрывай.       Я с недоумением посмотрел на дверь с облупившейся местами краской, потом на Тома, и до меня дошло.       — Конечно. Я не буду закрывать. — Я распахнул дверь пошире. — Мне оставить тебя одного, чтобы ты мог освоиться?       Я старался проявить всю деликатность, на какую был способен, но мне не хотелось оставлять его одного. Не тогда, когда в его глазах — ужас.       — Не уходи. — Он поспешно шагнул обратно ко мне и снова вцепился в ладонь, которую успел отпустить, разглядывая комнату.       — Хорошо, я останусь, — с облегчением выдохнул я и тепло ему улыбнулся, стараясь передать всю свою поддержку в этом простом жесте дружелюбия.       Кажется, мне будет труднее, чем я предполагал изначально. Я должен заботиться о нем, а не просто предоставить кров.       Но я справлюсь.       К тому же, мне никогда не нравилось жить одному.

***

      Комиссия благополучно приняла мое назначение и отправилась восвояси, оставив идеально чистый Азкабан в покое. Не обошлось без эксцессов, но я смог все уладить. Все же даже в комиссии были люди, уважающие меня и ненавидящие Амбридж в глубине души.       Новый ярус потихоньку приводили в порядок, работа шла медленно, но верно, заключенные поступали и выходили на свободу согласно приказам.       Я кашлял всё чаще и каждый день торопился вернуться домой пораньше.       Постоянно казалось, что без меня Том забьется в какой-нибудь угол, дрожа от страха, все же Гриммо — не санаторий для реабилитации жертв насилия.       Он отказывался выходить на прогулку — солнечный свет ему не нравился. В темных коридорах особняка он смотрелся призраком, оплакивающим свою могилу. Мне пришлось убрать все двери в доме, кроме входной — он смотрел на них глазами, полными паники и отчаянной злости.       Музыка теперь постоянно разносилась по комнатам. Знакомая и торжественная, она наполняла мое сердце каким-то уютом. Том не мог выносить тишину, и я тоже. После гудения ветра в стенах Азкабана, криков заключенных и бесконечных гулких шагов, эхом разлетающихся по длинным коридорам, тишина на Гриммо давила мёртвым грузом, как будто и мою душу забрал один из дементоров.       Как будто это я с пустыми глазами лежал на жесткой койке в одной из камер.       За две недели Том немного поправился. Я пичкал его едой, как рождественского гуся, и поил зельями, и скоро он перестал напоминать скелет, обтянутый кожей и мышцами. За годы его заточения единственными его развлечениями были книги, музыка и физические упражнения.       Он почти не разговаривал, только бродил по дому и трогал всё подряд, а я не знал, как ему помочь, как унять его страхи, и от этого мне было больно.       Кингсли перевернул все архивы, но так и не нашел никакого Тома Риддла, пропавшего в последние пятьдесят лет. Его как будто никогда не существовало.       — Том, ты волшебник? — Я нашел его в библиотеке. Он сидел, забравшись в потертое кресло с ногами, и читал подшивку газет, что я купил ему на барахолке пару дней назад. Он очень много читал, жадно и быстро: все, что попадалось на глаза. Его интересовало, как живут другие волшебники и что происходит вокруг. Это давало мне надежду на его выздоровление.       — Да. — Он оторвался от чтения, прервав мои мысли, и уставился на меня своими жуткими глазами. В нем не было ни капли сомнения.       Я протянул ему старую палочку матери Сириуса, найденную на чердаке.       — Попробуй, наколдуй что-нибудь, — мягко попросил я.       Вдруг Том — маггл? Иначе, почему мы не можем найти его в официальных реестрах.       Том медленно протянул руку и коснулся пальцами темного поцарапанного древка, задев мои пальцы.       Я вздрогнул: они были ледяными.       — Я не знаю как. — Он требовательно уставился на меня.       — Просто возьми её и взмахни, — улыбнулся я и мимолетно погладил большим пальцем его указательный.       У него дернулись вверх кончики губ, и у меня что-то дрогнуло в сердце.       — Она теплая, — прошептал он, с благоговейным восхищением разглядывая поцарапанную лаковую поверхность.       Столько жизни в этих глазах я ещё не видел. Он резко выхватил палочку из моих пальцев, словно опасался, что я заберу её обратно.       Взмах его руки заставил разбиться старую вазу, стоящую на столике у стены.       — Так быть не должно, — ровно сказал он, но его плечи опустились, а глаза разом потухли.       — Она тебе определенно не подходит. — Я ободряюще сжал его плечо и высвободил палочку из ослабевших пальцев. — Я куплю тебе другую.       За девяносто второй год в Британии без вести пропавшими числились двое — ведьма из Хогсмида и пожилой маг из Оттери сент Кэчпоул. Том либо пропал раньше, либо вообще был не из этой страны.       В памяти всплыл образ застенчивой девочки, которая во все глаза смотрела на меня в факультетской гостиной и школьных коридорах. Со временем черты её лица стерлись, и в памяти остался только огненно-рыжий цвет волос и пятнышко грязи на носу.       Тот год я буду помнить всегда. Открытие тайной комнаты, смерть младшей сестренки Рона, увольнение Дамблдора…       Я сел в соседнее с ним кресло.       — Слушай, Том. Я не хочу причинять тебе боль, ты же знаешь? — спросил я, отчего-то смутившись. Прозвучало так, будто именно это я и собирался сделать.       — Знаю. С тобой рядом спокойно и тепло. — Он пожал плечами и решительно протянул руку, касаясь моей ладони, расслабленно лежащей на подлокотнике. Его холодные пальцы пробежались по костяшкам, спустились на мои, исследуя покрасневшую шероховатую кожу, и переплелись с ними. Меня накрыли странные ощущения — кожу будто покалывало маленькими иголочками в месте соприкосновения, и ещё почему-то потянуло шрам на лбу.       Хрупкие, ломкие пальцы, нежные и ледяные… Ненавижу холод. Он пропитал и каждый уголок Азкабана, и моего тела. Поэтому я накрыл его ладонь сверху в попытке согреть.       — Я хочу помочь тебе, Том. Ты помнишь хоть что-то? Я не могу найти твою семью или следы того, что ты вообще рождался в этой стране.       Он все с тем же жутким безумием в чернильных блестящих глазах разглядывал мою смуглую ладонь с обветренной кожей и жесткими мозолистыми пальцами. На фоне его бледной, шелковистой кожи моя рука выглядела отвратительной клешней.       — Я уверен, что меня никто не ищет, — наконец, после продолжительного молчания произнес он и крепче стиснул мою руку.       Я не знаток в чтении эмоций, в нашей компании этим всегда занималась Гермиона. Но она теперь миссис Уизли с двумя детьми и целой оравой родственников, а я — одинокий холостяк, пропадающий день и ночь в Азкабане.       И мне кажется, что все его движения пропитаны растерянностью и страхом.       Я не знал, как ему помочь. Он выглядел чуть старше Тедди. Но в моем крестнике не было этого сдерживаемого безумия, тоски, смешанных с задумчивостью и любопытством. В Томе удивительным образом сочетались ранимость, хрупкость и опасность, таящаяся на дне черных глаз.       — Иди сюда. — Я поднялся и потянул его за руку, до конца не понимая, что вообще творю.       Я, кажется, заражаюсь от него.       Обнимать его приятно настолько, что хотелось сжать ещё сильнее: он весь был какой-то уютный, сильно-хрупкий, угловато-мягкий. Я почувствовал, что его еле заметно трясет, когда он вжался в меня всем телом и уткнулся носом в висок, стискивая неожиданно сильные руки на моем поясе.       Я огладил его ходящие ходуном лопатки, выпирающие как два крыла, проследил пальцами позвонки и замер, не посмев спустить ладонь на поясницу, чтобы ненароком не испугать.       Казалось, он вот-вот рассыпется в моих руках или превратится в тёмную тварь, которая разорвет меня на куски. Он одновременно чувствовался смертельно опасным и чем-то давно утерянным, родным. Настолько родным, что у меня вдруг увлажнились уголки глаз.       Кажется, Азкабан и меня свёл с ума. Я точно никогда раньше не встречал его. В этой жизни, по крайней мере.       — Я помню только вспышку зелёного света и плач ребенка. И боль, много, много боли. Иногда мне снятся чьи-то лица, здания. И во сне я знаю — у меня никого нет, никто не придет за мной. Я никому не нужен. Я всегда был один.       От его шепота у меня в горле встал ком, и я тяжело сглотнул. Его слова задели что-то в моей душе: болезненное и хрупкое.       Маленький мальчик в растянутой футболке не по размеру свернувшийся клубочком на узенькой раскладушке. Свет солнца, проникающий в щели между косяком и дверью в темную пыльную кладовку — в его лучах пылинки кружатся и оседают на тонкой руке, покрытой ссадинами и синяками. Серая наволочка тонкой подушки засалилась и будто царапает кожу. Слезы стекают по щекам и впитываются в неё с трудом.       Что бы я ни делал, эти воспоминания всегда со мной. Я растворял их в улыбках друзей, в крепких объятиях миссис Уизли, в поцелуях не задерживающихся возле меня женщин.       — Теперь ты не один. Я с тобой, рядом, — прошептал я хрипло ему в шею.       Как бы я хотел, чтобы кто-то сказал мне эти слова тогда.       Шрам как будто раскалился, от него по всему телу побежал поток горячей, щемящей сердце нежности и счастья.       На следующий день Том позволил мне вывести его на крыльцо дома.       Он крепко держал мою руку и жадно разглядывал площадь, обрамленную типовыми маггловскими домиками, утопленными в зелени.       — Вблизи ещё лучше. Листва на деревьях такая зелёная, — с восхищением прошептал он мне на ухо. — Я люблю этот цвет. Напоминает о твоих глазах, когда тебя нет рядом.       Я вздрогнул и отстранился, чувствуя странную неловкость и напряжение. В его голосе сквозило что-то, чего я до сих пор ещё не слышал, что-то, что заставило меня на секунду прикрыть глаза и судорожно выдохнуть.       Он смотрел на меня. Смотрел, не отрываясь, словно забыл, что впервые вышел на улицу за многие-многие годы.       И в этот миг я ясно понял: его глаза больше не пугают меня, а опасно завораживают.

***

      Каждый день я старался уйти домой вовремя. Теперь мой график был нормирован, больше не было спонтанных дежурств, но иногда возникали проблемы, которые я предпочитал решать самостоятельно.       — Ты… Что-то случилось? — Том встретил меня у камина в гостиной в пижаме.       Он был взволнован, но не показывал этого. Раньше я бы и не понял, но теперь я слышал музыку, заполняющую дом. Если играла виолончель — всё было очень плохо.       — Умерла долгожительница Азкабана — старуха Лестрейндж. Мне пришлось повозиться с документами.       Меня все никак не покидал холодный озноб. Она словно взбесилась перед смертью, хохотала и разглядывала свою руку, на которой была татуировка: змея, выползающая из черепа — символ принадлежности к Пожирателям смерти.       Я читал, что такие тату носили все последователи Волдеморта, но видеть её вживую было неприятно: дряблая старая кожа словно была испачкана мерзкой, извивающейся, точно червь, грязью.       С падения Волдеморта прошло больше тридцати лет, все уже забыли о нём, и только эта старая, безумная женщина продолжала жить в далёком прошлом. Нереально и жутко. Она напоминала призрака на кладбище.       — Он вернулся, вернулся! Мой хозяин заберет меня, и вы все поплатитесь! — Она давно лишилась половины зубов, и от того страшнее звучали её скомканные слова.       Я боялся не только пустых глаз. Глаза безумцев ничуть не лучше.       Она израсходовала последние силы на крики. Смерть забрала её быстро — инсульт.       Но она была последним представителем семьи Лестрейндж, и на мои плечи легла обязанность быстро собрать все документы о её смерти и отправить их прямиком в банк, минуя министерство. Я знал, что состояние Лестрейнджей достанется Драко Малфою, а не мне, но так даже лучше. От него Амбридж точно не увидит ни кната.       Том кивнул, принимая мои объяснения. Он замер в темном коридоре, подсвеченный со спины тусклым светом газовых рожков. Его лицо было в тени, но что-то в наклоне его головы, в развороте плеч, в руках, засунутых в карманы брюк, заставило меня податься к нему и провести ладонью по коротко остриженному затылку.       — Я не брошу тебя одного, забыл? — губы сами собой сложились в ласковую улыбку, пальцы зарылись в короткие волосы, массируя кожу.       Мерлин всемогущий…       Трудно было признаться себе, но я нуждался в его присутствии не меньше, чем он — в моём. Моя маленькая, постыдная слабость.       Кажется, я держал его здесь для себя, и не пытался разузнать о его прошлом, потому что боялся. Если отыщется его семья — я вновь останусь один на один с тихим, пустым особняком.       Может, я стал как Филлипс?       — Если бросишь, я найду тебя и заставлю быть со мной, — в полутьме трудно было различить выражение его лица, но такие властные, угрожающие интонации в его голосе я слышал впервые.       Я вздрогнул. От его слов вниз по позвоночнику побежали мурашки.       — Ты идешь на поправку, определенно, — я попытался разрядить обстановку, про себя прокручивая: «Я просто забочусь об одиноком, сломленном волшебнике, проведшем взаперти больше двадцати лет».       Когда-нибудь я узнаю, кто он такой, откуда взялся и почему выглядит так молодо для своих лет. Когда у меня появится время.       — Я чувствую себя лучше сегодня, — кивнул он буднично, как будто мы говорили о погоде. — Мне кажется, это из-за него. — Он достал из кармана массивный золотой медальон на толстой цепочке с выложенной камнями буквой «с» на крышке. — Я нашел его на чердаке.       Я аккуратно взял его и вздрогнул: от медальона исходило ощутимое тепло, а под крышкой будто что-то пульсировало. Я уже видел его, когда разбирал барахло, скопившееся в доме за века.       — Ты уверен? — с сомнением спросил я. — Это темный артефакт, неизвестно, как он действует на волшебника. Давай просто уберем его подальше?       Отчего-то мне не нравился этот медальон.       — Нет, — поспешно сказал Том и вырвал медальон из моей руки. — Он не причинит мне вреда, я чувствую. Мне с ним спокойнее.       Я ещё раз с сомнением покосился на побрякушку и в конце концов кивнул. Если я не выбросил его много лет назад, значит в нем нет ничего страшного: я тщательно проверял все артефакты в доме и уничтожил все, что могло принести вред.       — Если тебе действительно легче, то пусть останется, — улыбнулся я вымученно.       Может, этот артефакт как-то стабилизирует сознание, кто знает.