Пятьсот пятьдесят седьмой

      Мы ужинали на чердаке перед распахнутым настежь огромным треугольным окном. Том любил забраться повыше и посмотреть на улицу, но сам больше не решался выходить наружу.       Хотя иногда у меня закрадывались мысли, что ему там просто не интересно. Он не боялся исследовать то, что ему интересно.       «Там шумно и слишком много открытого пространства, мне постоянно кажется, что сверху на меня упадет один из этих огромных домов», — как-то поделился он в один из своих хороших дней, но глаза у него были такие… В них не было страха.       Да, у него бывали хорошие дни, когда он разговаривал со мной и выглядел совсем нормальным. Но бывали и плохие, когда мне хотелось кричать в голос, хотелось сделать что угодно, лишь бы исчезла мертвая пустота из его глаз.       Он мог просто сидеть в кресле и смотреть в одну точку перед собой, крутя в руках медальон. Часами. И когда я подходил к нему, когда пытался взять за руку, он лишь смотрел на меня, как на призрака: будто сквозь. И жутко улыбался.       Мне казалось, я сойду с ума. Я не верил в то, что Мерлин слышит меня и оберегает, и тем более давно не верил в маггловского бога. Но я молился, неизвестно кому, я молился — истово, горячо. Я просил сделать так, чтобы Том оправился и снова посмотрел на меня так, как тогда, на крыльце.       Но я его не торопил, не пытался растормошить, и не шел на поводу у своих панических мыслей. Я был терпелив.       И кто бы то ни был, он услышал мои молитвы. С каждым днем взгляд Тома становился все острее и осмысленнее, кожа наливалась здоровым румянцем, мышцы — силой.       Спустя два месяца он перестал, наконец, трогать каждую вещь в доме, цепляться за стены и сторониться солнечного света.        А я стал плохо спать по ночам. Мне снился один и тот же кошмар: я просыпаюсь утром и спускаюсь на кухню, где меня никто не ждет. Я кричу его имя, но никто не отзывается. Я осматриваю все комнаты в доме — но они пусты, словно там никогда никого и не было. И я понимаю, что все это был лишь сон, придуманный моим больным сознанием: никогда не существовало тайного заключенного пятьсот пятьдесят семь. Никогда в моем доме не было Тома Риддла с его длинными холодными пальцами, темными жесткими волосами, коротко остриженными на затылке, с чернильными глазами, в которых притаилась бездна…       Я просыпался от отчаянного крика, вырывающегося из моего горла, за которым обязательно следовал надсадный кашель.       — О чём ты думаешь? — прервал мои мысли его глубокий, хрипловатый голос, так и не восстановившийся после тюрьмы полностью.       — О будущем. — В тарелке моя любимая китайская еда из забегаловки через квартал, но аппетит вновь пропал.       — Оно тебя тревожит. — Его глазам всё труднее сопротивляться: затягивают в глубину, путают мысли, мешают дышать.       Я чувствовал себя подонком за то, что начинал испытывать к нему что-то большее, чем простая забота.       — Не обращай внимания, я просто устал. — В раскрытое окно влетел жучок, и я пристально следил за ним. — Кажется, мне нужен отпуск.       Который я пропустил из-за назначения. Ближайшие три месяца о нем и думать нечего.       — Ты стал чаще кашлять. — Он неодобрительно нахмурился, и я улыбнулся.       — Ерунда. В Азкабане не курорт — постоянная сырость и ветер сводят меня с ума, но я в порядке, правда.       — Тебе нужно уйти из этого ужасного места. — Том подался вперед и просверлил меня тяжелым, как гранитная плита, взглядом. — Оно гасит твой свет.       Я вновь улыбнулся. Когда он говорил так долго, мне хотелось смеяться и восторженно хлопать в ладоши, как маленькому ребенку, обнаружившему кучу подарков под елкой.       — Я обещал одному человеку, что позабочусь о заключенных. Тебя я спас, а сколько ещё может быть таких, как ты?       — Об этом может позаботиться кто-то другой, — почти прошипел он, со злостью комкая в руке салфетку.       Я перегнулся через столик и сжал его напряженный кулак. Это стало таким привычным…       — Со мной всё будет хорошо. Не беспокойся.        После моего прикосновения Том прикрыл глаза и расслабил плечи.       — Я хочу научиться магии, — решительно сказал он после продолжительного молчания, распахнув горящие глаза.       Мне почудились красные искры в их глубине.       — Почему сейчас? — удивился я, но это было радостное удивление. До этого я боялся, что он никогда не проявит интереса к волшебству. Он не просил новой палочки и изучал только газеты.       — Чтобы быть уверенным, что ты не пострадаешь и не умрешь, — просто пожал он плечами. — Там, в клетке, у меня были тысячи книг. В них всегда добро побеждало зло, великие волшебники спасали прекрасных принцесс, маггловские герои спасали страну от катастроф. А я не понимал: зачем? Зачем они всё это делают? Зачем вообще хоть что-то делать?       От жалости и невыносимой тоски у меня сдавило горло.       Жизнь на пергаменте, маггловские здания, ненастоящие рецепты зелий, мелодии, лица людей и змеи…       — А теперь я понимаю. Мир очень опасен, и я должен защитить тебя.       Я не выдержал.       Я кинулся к нему и сгреб в охапку, крепко стиснув худые бока. Плевать, что это, я подумаю обо всем позже.       Двадцать лет в одиночестве без прошлого и будущего. Двадцать лет одни и те же стены и никакого понятия: кто ты и почему тут оказался. Я бы сошел с ума, заплутал бы в глубинах разума и не смог выбраться. А Том боролся и искал новые смыслы жизни.       Он крепко стиснул меня в ответ и провел носом по виску, щекоча кожу.       — Ты не похож на принцессу, и я этому рад, — сказал он приглушенно, касаясь губами кожи. — Мне всегда больше нравились храбрые принцы.       Я замер.       Это уже не походило на поиски тепла и заботы. Это походило на… Гермиона бы сказала, что это неловкий флирт.       Я бы сказал, что для человека, проведшего в заточении двадцать два года, это очень даже ловкий флирт. Охренеть, какой ловкий, я бы так не смог, хоть и жил на воле.       Я поспешно отстранился от него, натянув улыбку на лицо. Стук моего глупого сердца, кажется, был слышен даже на улице.       — Да уж, принцесса из меня очень страшненькая и волосатая. — Я отшутился, но предательские мыслишки в голове закрутились волчком.       Не нужно выуживать их на поверхность. Пусть крутятся.       — Нужно придумать, как купить тебе палочку. Думаю, выводить тебя на оживленную Косую Аллею не лучшая идея?       — Нет. — Он недовольно сверкнул глазами. Я уже наловчился определять, что он чувствует, и сейчас ему явно не нравилось, что объятие кончилось так быстро.       Что всё-таки делал с ним Филлипс?       «Хватит. Пусть это останется в глубинах разума, не вытаскивай это на поверхность, Гарри».       Я просто слишком долго был один. Ерунда. Все пройдёт.       Но как бы я ни отгонял от себя эти мысли, а все равно то и дело видел перед глазами лестницу, ведущую из коморки для метел вниз, слышал шепотки заключенных: «Старый пидрила вчера опять вызывал Митча, теперь он ни с кем не разговаривает. Бедный паренек»; чуял запах мокрых тряпок и редьки, смешанный с застарелым запахом крови.       Я не должен позволять себе думать о том, какие притягательные у Тома губы. Допускать такие мысли о жертве насилия неприемлемо, неправильно. Я — не Филлипс.

***

      Гермиона и Рон стали что-то подозревать.       — Гарри, у тебя кто-то появился? — у Гермионы первые морщинки возле глаз. Когда она вот так щурилась, их было видно особенно сильно.       Я сидел на традиционном дружеском ужине у Уизли в честь Хэллоуина. Беспокойство сводило меня с ума — я постоянно думал о Томе, в одиночестве сидящем в библиотеке. Нужно было вновь сказаться больным и остаться дома.       — С чего ты взяла? — Я сжал вилку сильнее и постарался не смотреть вниз — тогда она точно все поймёт.       — Хм, дай-ка подумать… — Она ехидничала и это ей шло. — Может с того, что ты избегал нас последние три месяца? А сейчас сидишь, как на иголках и постоянно смотришь на часы? Или может потому, что ты, наконец-то, стал мазать свои руки мазью и они больше не похожи на руки маггловской прачки?       — Ты ещё забыла про вес, — подхватил за ней Рон.       Подкаблучник. Мог бы и поддержать меня.       — Ах, да. Ты явно стал регулярно питаться. Теперь ты, наконец-то, похож на аврора, а не на заключенного, — довольно улыбнулась она.       — Я решил взяться за своё здоровье, — к моим щекам прилил жар. — На новой должности у меня гораздо больше свободного времени.       Конечно, я набрал нормальный вес: теперь мне приходилось готовить завтраки и ужины, потому что Том не мог сходить в магазин и купить себе еды. И руки я привел в порядок потому, что ему нравилось держать меня за руку, по какой-то необъяснимой причине это его успокаивало. Как и меня.       Я был дураком. Нужно было сразу рассказать им о Томе, и мы вместе отыскали бы его семью. Но теперь объяснить им, какого черта в моем доме живет бывший заключенный и почему я мажу мазью руки ради него, довольно затруднительно.       Я сам себе не хотел это объяснять.       — Гарри, друг, ну скажи нам — кто она? — Рон пихнул меня локтем в бок и трагически свел рыжие брови.       — Я пока не готов вам рассказывать, — я им не врал, но мерзкий кислый осадок все равно остался на языке.       — Что-о-о? — Рыжий подкаблучник подмигнул своей хозяйке, подзуживая её спросить меня в «стиле Гермионы».       — Мы на тебя не давим. Расскажешь, как будет «что» рассказать, — с нажимом сказала она, и Рон погрустнел.       Великолепная женщина. Нужно было отбить её у Рона в школе. Было бы нам так же хорошо, как им сейчас?       — Давайте сменим тему, — я вымученно улыбнулся. — Как у тебя на работе?       — Жуть одна, — она сразу стала серьезной и печальной. — Мне кажется, под нас кто-то усердно копает. Кто-то обыскивал мой кабинет без моего ведома, и никто ничего не видел и не знает.       — И в моих личных вещах кто-то рылся, — кивнул согласно Рон.       — Простите, это, скорее всего, из-за меня. — Я тяжело вздохнул. — Недавно ко мне приходил МакЛаген, который старший. Он довольно чётко дал понять, что если я не буду с ним сотрудничать, то долго на месте не продержусь. Поэтому сейчас все мои друзья под угрозой, будьте осторожнее, хорошо?       — Что он хотел? — Гермиона сердито нахмурила тонкие брови. Когда-то МакЛаген помотал нервы и ей.       — Насколько я понял из его расплывчатой речи, он хотел, чтобы я разрешил тестировать на заключенных какое-то новое зелье из их лаборатории.       — Совсем оборзел! — Рон стукнул кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула, и я вместе с ней. — Этот подонок подгреб под себя всю отрасль! Цены на лекарственные сложные зелья скоро сравняются с мётлами! А теперь он хочет ставить эксперименты на живых людях?!       Мне хотелось кричать от всей этой ситуации в голос. Насколько сильно коррумпировано Министерство, если за отказ, законный отказ, вводить непонятные зелья заключённым, на меня объявили охоту?       — Он под защитой Амбридж, поэтому и делает всё, что захочет. Думаю, вас обыскивают по её инициативе, потому что меня ей не достать.       — Мерлин, когда же это закончится?! — Рон сжал бокал с вином и стиснул зубы. — Мы делаем всё, что можем, но она всегда впереди! У Ордена нет таких денег, как у неё! Дойдёт всё до того, что она разгонит Визенгамот и станет единолично править в этой стране при поддержке своих скользких друзей!       — Мы пока наращиваем силы, Рон, — успокаивающе сжала его руку Гермиона. — Когда мы найдем финансовую поддержку, всё…       — Нет, — покачал головой Рон. — Не найдем. Те, кто сейчас у власти, будут биться до последнего. Я вижу только один выход — военный переворот. И не говори, что ты не думаешь так же!       — Гражданская война — это ужасно, — прошептала Гермиона.       Я понимал её. Я тоже не хотел войны. Но кажется, всё к тому и шло. Мир разваливался на моих глазах, а я ничего не мог с этим поделать. В Ордене все чаще звучали призывы к открытой войне, но я понимал, что сейчас мы не готовы. Я сдерживал горячие головы, как только мог. Ко мне прислушивались, меня уважали, но чем дальше, тем больше будет сторонников силового решения вопроса.       Я смотрел на злого Рона, на печальную Гермиону и понимал, что не могу повести их в заведомо проигрышный бой на верную смерть. Каким-то чудом я должен был найти финансирование, хотя бы для подготовки к войне. Но где?       Я победил сильнейшего темного мага столетия будучи младенцем и ничего не мог поделать с зажравшейся и одуревшей от власти мерзкой жабой. Если она прознает про Тома… Тюрьма перейдет в её власть, а его заберут у меня и закроют в Мунго. Она сделает так, чтобы никто и никогда не узнал о том, что её ставленник держал в плену невиновного человека больше двадцати лет.       Я не смог высидеть до конца ужина. Мысли о Томе, накаченном зельями, лежащем в одноместной палате с мягкими стенами, сводили меня с ума. Мои скомканные извинения вызывали у друзей одинаковые понимающие ухмылки, и это меня расстроило. Я спешил вовсе не на свидание к хорошенькой девушке.       Я трансгрессировал в маггловский магазин и купил пластиковое ведерко в виде тыквы и ужасно некачественную, карикатурную маску оборотня. Ещё утром я украсил дом тыквами, паутиной и летучими мышами, чтобы показать Тому, как проходит этот праздник у обычных волшебников. Из всей этой праздничной кутерьмы Тому понравились только конфеты. Он съел их столько, что у него вылезли красные пятна по всему лицу. Я смеялся до слез над его перепачканной в шоколаде физиономией в мелкую красную крапинку. Оставить его одного в этот вечер было самым сложным испытанием за последние десять лет.       Поднявшись на своё крыльцо, я постучал в дверной молоточек в виде змеи. Его пришлось отлепить от двери заклинанием — им так давно никто не пользовался, что он присох к краске.       Стучать пришлось долго. Маска на голове воняла жжёным пластиком, кожа под ней жутко чесалась, но я терпел.       Дверь распахнулась с противным скрипом и чуть не снесла меня с крыльца.       — Сладость или гадость?! — детский голос в моём исполнении звучал странно: как будто ребенок курил по пачке мальбаро в час, а потом запил все пинтой холодного молока.       Том вышел на порог и приоткрыл рот, увидев мою уродскую нелепую маску.       — Это что? Ты сошёл с ума? — его голос ещё никогда не звучал таким живым. Обычно бесстрастное лицо преобразилось, на щеках снова проступили аллергические красные пятна.       — Я требую у тебя сладостей, Том, — без маски на лице было намного лучше. Мои губы разъехались в улыбке от его ошарашенного вида. — В этот день дети ходят по домам и выпрашивают сладости. Ты должен насыпать мне конфет, иначе я сделаю тебе гадость.       — Я их все съел. — Он растерянно хлопнул себя по карманам и достал одинокий блестящий фантик от шоколадной конфеты.       — Тогда готовься к гадости!       — Какой? Подожжёшь крыльцо? Я читал о таком, — он был озадачен и не понимал, что я всего лишь шучу.       — Нет, я познакомлю тебя со слюнявым Джо, — объявил я и засунул свой указательный палец в рот.       — Кто он такой? — ничего не подозревающий Том вышел на крыльцо ближе ко мне и посмотрел мне за спину.       — Вот и он! — Я резко потянул его на себя и засунул обслюнявленный палец ему в ухо.       — Фу-у-у! — Он меня оттолкнул и остервенело начал тереть ухо рукавом. — Ты что?!       Я не выдержал и залился смехом: Том выглядел таким милым с этими красными пятнами от шоколада, перекошенным лицом и взлохмаченными волосами.       Он замер и посмотрел на меня, широко распахнув колдовские глаза, в ночи как никогда напоминающие мертвую бездну с далекими могильными огоньками внутри.       — Что? — Я пытался перестать смеяться, но его лицо мне не помогало в этом.       — Я не понимаю, почему ты смеешься, но я хочу видеть тебя таким всегда, — его губы вдруг украсила первая, робкая, такая долгожданная улыбка.       В меня будто проклятие ударило: я мелко задрожал и никак не мог оторвать от неё глаз.       Она была такой красивой… Кажется, я ждал её больше, чем возвращения в Хогвартс с каникул у магглов. Я далеко не поэт, романтика мне чужда, но в этот миг я хотел сказать ему, что его улыбка похожа на первые цветы по весне. Мерлин, оставалось только надеяться, что никто и никогда не прочитает этих неуклюжих метафор в моей голове.       — Идем в дом. — Я тоже улыбнулся, испытывая острое подозрение, что перебрал с вином за ужином: голова кружилась, колени подкашивались, хотелось кричать разные глупости и прыгать, как ребенку.       Я зашел следом за ним. В коридоре было сумрачно, на рожках снова требовалось обновить заклинания. Я закрыл дверь и обернулся.       Том стоял на месте и смотрел на меня. С такого близкого расстояния я чувствовал запах шоколада и стирального порошка от его рубашки.       — Что? — я почему-то понизил голос.       Он вдруг резко протянул руку и коснулся моей щеки, заставляя меня податься к нему ближе.       — Будь всегда со мной, — его голос был каким-то странным, шипящим и грубым.       Я закрыл глаза. Только на мгновение, чтобы не сорваться в пропасть с мерцающими в глубине огоньками под моими ботинками.       — Это невозможно. — Я отстранился, не размыкая век. — Однажды ты выздоровеешь окончательно и станешь жить полной жизнью. Найдешь семью, восстановишь память. Но мы сможем дружить. Будем ходить друг к другу в гости…       Эти слова причиняли мне боль. Я не хотел! Не хотел его отпускать! Он был нужен мне…       — Нет. — Он резко дернул меня за плечи, и я уткнулся носом в его шею. Его руки стиснули меня так, что ребра затрещали. — Мне никто не нужен. Я не хочу жить в другом месте. Я хочу быть только с тобой…       Сердце сжалось в болезненном спазме.       Я не был силен в маггловских терминах, но кажется, существовал даже такой синдром, когда пациент привязывался к своему целителю. Я заботился о нем, всегда был рядом, держал его взаперти вместо того, чтобы показать специалистам из Мунго и разыскать родственников, и он ко мне привязался. Если бы вместо меня его забрал к себе Джонсон, он бы привязался к нему.       Мордред бы всё побрал, я — единственный человек, с которым он разговаривал и кого трогал за последние двадцать лет. Что же я наделал? Я уничтожил и так больной разум.       Я попытался отстраниться, но он не пустил.       — Я знаю, что ты думаешь. Ты боишься, что я болен. — Том стал поразительно проницательным. Он обучался тонкостям социального взаимодействия с пугающей скоростью.       — Это сложно, Том. — Я обнял его в ответ, чтобы смягчить свои слова, хотя у самого сердце истекало кровью. — Ты думаешь, что с тобой всё в порядке, хотя на самом деле это не так. Ты прошел через такой ужас… Однажды ты восстановишься полностью и начнешь общаться с другими людьми. И тогда ты поймешь, что я имел в виду. На мне свет клином не сошелся, Том. В твоей жизни будет множество людей, но я всегда, всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя.       Том раздраженно вздохнул, как будто услышал самую большую глупость в мире.       — Я понял. Я прочел достаточно книг, чтобы понимать, что происходит.       — Правда? А мне не объяснишь?       — Нет, сам увидишь. Я докажу тебе. — Он решительно подцепил мой подбородок холодными пальцами и заставил смотреть себе в глаза. Чертовы колдовские глаза, лишающие меня здравого смысла.       Кажется, я ещё больший подонок, чем думал изначально. Я ничем не лучше Филлипса.       Эта тьма с мечущимися в глубине искрами лишила меня воли. Глаза всегда привлекали меня в человеке больше всего остального: в них столько всего можно прочесть. В глазах Тома обычно светилось лишь пугающее, жаркое безумие.       Но отчего-то именно они притягивали со страшной силой. Особенно когда безумие сменялось чем-то мягким и хрупким. Я коллекционировал эти короткие моменты в памяти, чтобы бережно перебирать, когда он уйдёт.       «Хотя, если он хочет остаться, мне не обязательно копаться в его прошлом… Стоп. Нет. Я не Филлипс. Гоблинское дерьмо, я не Филлипс! Я не закрою его тут вместе с собой на годы», — быстро пронеслось в голове.       — Пойдём выпьем чай с мятой на ночь? Я расскажу тебе о моей школе и заклинаниях. — Я не хотел оставлять его одного в таком настроении. Мне было постоянно страшно за него.       А теперь мне стало страшно и за себя. Страшно, что я боюсь оставить его хоть на час, страшно, что боюсь потерять его.       Я не позволю Амбридж добраться до него. Двое патрульных, Джонсон и Живодёр — больше никто не знает о нём. Я поверил им на слово, они — мои люди. Но теперь нужно всё сделать правильно.       Мне страшно, что я больше не знаю, на что я способен.

***

      — Гарри, что-то странное происходит. — Джонсон поставил заглушки на мой кабинет и просканировал комнату заклинанием. — Из министерства идут мутные слухи, что на твоё место ищут кого-то.       — Амбридж копает под меня. После того, как я отказал МакЛагену, моих друзей обыскивали, — если бы кто-то добрался до Джонсона, меня бы уже уволили. Ему можно доверять, он в Ордене уже лет десять. — Ты понимаешь, что это значит? Если кто-то узнает…       — Не узнает, я об этом позаботился. — Он сжал губы в тонкую нитку. — Живодёр с нами, дал обет. Патрульные ничего не помнят, кроме того, что нашли закрытое пустое крыло.       Облегчение накатило так, что голова закружилась.       — Спасибо, Робин. Я у тебя в долгу, — я редко называл его по имени, стараясь соблюдать субординацию. Но он этого не понимал, и оттого ценил редкие моменты, доказывающие, что мы в одной лодке и гребем синхронно.       — Мы отстояли эту тюрьму. Мы долгие годы наводили здесь порядок. Я не позволю этой суке получить нерушимую крепость и контроль над сотней дементоров, лучше сдохну! — выплюнул он яростно.       Я вспомнил маленькую девчушку с золотистыми хвостиками и такими-же, как у него, серыми глазами. Джонсон никогда не рассказывал, что с ней случилось, но я понимал, что в её смерти как-то замешан режим Амбридж. Его дочка была очаровательным ребенком. Сейчас ей могло бы быть уже двадцать три.       — Ты прав. Я усилю защиту от проникновения, на личные средства закуплю артефакты слежения. Никто нас не выдворит отсюда.       — А этот Том? Ты разобрался с ним? — вдруг спросил он. — Сейчас он — единственное, что может подставить нас. Я уверен, что среди нас есть шпион.       — Я… Я в процессе. Никто ничего о нем не знает, он живет у меня и никуда не выходит, только на крыльцо.       — Гарри! — воскликнул он. — Ты сильно рискуешь! За твоим домом точно следят, ты с ума сошел? Отправь его куда-нибудь подальше от себя!       — Ерунда, — отмахнулся я. — Мой дом нельзя увидеть, он под Фиделиусом. А если мы соберемся на прогулку, я скрою нас чарами.       — Ты играешь с огнем, — неодобрительно насупил кустистые брови Джонсон. — Каждое твое действие сейчас может поставить нас под удар.       — Ты просто зря себя накручиваешь.       Никто не узнает о Томе. Я буду очень осторожен.       — Это ты недооцениваешь ситуацию. — Он стиснул кулаки. — Возишься с ним, вместо того чтобы начать подготовку к войне!       Я тяжело вздохнул. Как будто так легко было найти галлеоны для подготовки! Я и так постоянно обдумывал планы, как не умереть, едва начав противостояние.       — Нельзя торопиться, Джонсон. Наше преимущество как раз во времени, которое мы тратим на подготовку.       — Что-то я не вижу этой подготовки!       Я вспомнил, что он потерял дочь, и усмирил свою злость на него. Нельзя его винить за то, что он жаждет скорее отомстить. Но из-за таких горячих голов волнения в Ордене все растут и растут. Как будто они не понимают, что поспешность приведет к новым смертям.       — Подготовка начинается с поисков финансирования, — процедил я. — МакГонагалл занимается этим.       Домой я вернулся взвинченный до предела.       — Том, я принес тебе подарок! — крикнул я на всю гостиную, применив сонорус. В доме снова играла музыка — скрипка и пианино. У Тома хорошее настроение.       В моем кармане лежала уменьшенная коробка с палочками умерших заключенных, у которых не было близких родственников. Эти палочки по истечении десяти лет с момента смерти должны утилизироваться, если их никто не забирает, но теперь именно я — тот, кто их утилизирует. Они ещё могут сослужить хорошую службу, в будущем. Сколь тяжело бы мне ни было идти против своей совести, я должен это сделать ради всех нас.       Он появился в дверях в одних мягких домашних штанах: очаровательно взъерошенный, сонный и теплый даже на вид.       — Спишь вечером? Опять всю ночь будешь бродить по дому, — я ошибся. Скрипка и пианино — это значит сон. Хорошее настроение — это скрипка, пианино и ещё какой-то неведомый инструмент, напоминающий маггловский синтезатор.       Коробка с палочками в нормальном виде размером с диван, и мне пришлось поставить её на пол.       Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-тум, пам, пам, пам… Мелодия крутилась в голове, и я почти вспомнил, где раньше слышал её. Почти. Момент истины постоянно ускользал и это начинало раздражать.       — Ночью я чувствую себя лучше. Днем слишком светло, это раздражает, — сонно пробурчал он и подтянул сползающие штаны. Он был очень худ, а штаны принадлежали мне. Видеть его в них — сущее наказание. На его груди, там, где сердце, я заметил красное родимое пятно интересной формы: как будто кто-то прижал к ней пальцы.       Оно так и просилось положить руку на него и проверить, совпадут ли?       — Сейчас будем выбирать тебе палочку! — Я поспешно отвернулся, чтобы не давать волю своим фантазиям. Это глупо.       — Где ты достал столько? — Он увидел коробку и улыбнулся.       Он вообще стал чаще улыбаться, когда понял, что мне это нравится.       — Скажем так, я их позаимствовал. На время.       На всех палочках бирки с составом палочки, номерами заключенных и датой поступления. Смотрятся как ярлыки в тюремном морге, которыми украшают большие пальцы ног умерших заключенных, отбывающих пожизненное. К моменту смерти пальцы на их ногах зачастую отморожены или покрыты грибком.       — Попробуй вот эту — дуб и сердечная жила дракона, раз уж сухой коготь и ива тебе не подошла.       Почти год перед тем как стать патрульным, а потом старшим исполнителем, я проработал в должности приемщика на месте Пирса. Когда приводили заключенных, я позволял себе маленькую игру — попробовать догадаться, что за человек передо мной и что он совершил, опираясь лишь на состав его палочки.       Со временем у меня стало очень хорошо получаться.       Том взмахнул палочкой, и тяжелая портьера грохнулась на пол вместе с карнизом.       — Э-нет, ты слишком расчётлив для этой красотки. С палочками надо разговаривать, тогда они позволят с ними работать, даже если вы не сходитесь нравами.       К концу часа гостиная напоминала место преступления банды школьников-недоучек, а палочки все так же отвергали Тома, одна за одной. В коробке осталось совсем немного.       — Что же ты противный такой? — Я был раздосадован. Все мои предположения насчёт палочки Тома рухнули в одночасье, буквально.       Он совсем не тот, кем казался.       — Я — особенный! — с гордостью провозгласил он, довольный сверхмеры. Раньше я не замечал за ним стремление быть особенным.       Это было мило. Это давало понять, что у него есть индивидуальность.       — А ты как сюда попала, дорогуша? — Я вдруг заметил среди остатков одну палочку без бирки.       Быть такого не могло. Все палочки обязательно учитывались в журнале и помечались бирками, оторвать их было невозможно, пока срок волшебника не закончится или он не умрет.       — Выглядит красиво. — Том выхватил её у меня и вдруг его лицо озарилось ярким золотым светом.       По комнате пронесся теплый ласковый ветерок, из палочки фонтаном посыпались красивые искорки, как маленький фейерверк.       — Ох, вот и она. — Я заулыбался, но на душе заскребли кошки.       Палочка без бирки для заключенного без дела.       — Мерлин, это потрясающе! — Фонтан искр не иссякал, а увеличивался и разносился по комнате.       Сломанные стулья и столы встали на свои места целехонькие, карниз прилепился обратно к потолку, прожженные стены заросли чистыми обоями.       — Сколько же в тебе силы, — мой рот открылся сам по себе, и я плюхнулся на починенный диван. Он выглядел даже новее, чем раньше.       Магия лилась из него почти осязаемым потоком, он был счастлив, как ребенок в рождество.       Том остался верен своей палочке спустя двадцать два года, а она дождалась его.       Украдкой, пока он не видит, я вытер уголки глаз краешком рукава. Мерлин, каким сентиментальным я стал!

***

      Артефакт сработал, когда я пытался выловить из контейнера слипшуюся от густого сырного соуса лапшу. Это была примерно сотая потуга Тома что-то приготовить самостоятельно, так что я собирался съесть всё до последней капельки соуса. В первый раз ком лапши пришлось отскребать с потолка, но теперь я действительно мог не опасаться за свой желудок.       В одних пижамных штанах и фартуке он выглядел просто уморительно, особенно когда весь уляпывался мукой. И, может быть, немного сексуально. С теоретической точки зрения, конечно. На кухне он вообще выглядел намного веселее и здоровее, как будто на его плечи переставал давить стофунтовый груз. Может, это от того, что она располагалась в подвале и не имела окон?       Он вдруг весь встрепенулся после Хэллоуина, будто в пустом доме зажгли свет: взгляд стал живым, острым, вялость и апатия прошли, уступив место неуемному любопытству. Он осваивал магию в быстром темпе, и ему всё удавалось намного лучше, чем даже мне в моем возрасте и с моим опытом.       Кажется, до того, как ему стерли память и загнали в клетку, он был очень, очень искусным магом с огромным потенциалом. Филлипс из-за своей больной потребности сломал судьбу волшебника, который мог бы стать поистине великим. Может, Том и забыл заклинания, но его тело помнило жесты и движения.       Кем нужно было быть, чтобы так поступить с другим человеком? Не делаю ли я то же самое, что и Филлипс? Как мне понять, монстр я или спаситель?       Граница с каждым днем все больше размывалась, особенно когда мне удавалось увидеть, как он спит, неудобно устроившись в кресле с очередной газетой.       Переполняющая меня тоска в такие моменты будто оживала и билась внутри, приказывая прикоснуться, обнять, обвести контуры губ дрожащими пальцами…       Артефакт засвистел, разбивая мои мысли, и пустил пар из отверстий на круглых бочках. Он напомнил мне чайник с двумя носиками.       Я распахнул створки новенького шкафа, собранного собственноручно, и коснулся палочкой большой темной сферы, парящей над гранитным камнем, размером с мой кулак.       Вот так, теперь никто не покинет тюрьму и не проникнет сюда без моего разрешения.       К нам в гости пожаловал анимаг и он ещё не знает, какой теплый прием его ожидает.       Как поймать анимага в такой огромной тюрьме? Ведь он может быть кем угодно — пауком, крысой, червяком. Рядом со сферой притаился ещё один чайничек с двумя носами, намного меньше и тяжелее.       Этот артефакт сделали Фред и Джордж Уизли после того, как в их семье тринадцать лет жил анимаг Питер Петтигрю, притворяясь крысой. Они сами разыскали его, когда он сбежал, а моего невиновного крестного, сбежавшего из тюрьмы, поцеловал дементор по приказу ублюдка Фаджа. Когда Петтигрю признали виновным и приговорили к поцелую, Фадж прислал мне извинительную открытку. Тогда я впервые осознал, что некоторые действительно заслуживают поцелуя дементора.       Чайничек свистел и светился, когда чувствовал анимага. И чем он ближе, тем громче был свист. Когда анимаг будет в пределах пяти футов, чайничек засветится красным.       Сейчас чайник свистел громче и громче с каждой секундой.       Я улыбнулся. Зачем мне искать анимага, если ему нужен я? Он сам меня найдет.       Спустя десять минут чайник ярко вспыхнул красным.       Попался.       Я запечатал комнату и принялся внимательно осматривать все углы, делая вид, что потерял важный документ. Перетряхнул ковры, вывернул полки, заглянул под картины. Азарт всё нарастал — я знал, что найду его, а вот ему никуда отсюда было не деться.       Пыль летела со всех сторон, я кашлял не переставая. В груди горело, но в этом месте по-другому и не бывало. Однажды я разрешу Живодёру осмотреть себя, когда разберусь со шпионами.       Я схватил со стола бутылку с любимой бурдой Джонсона: его жена исправно присылала мне этот напиток, и сделал несколько глотков. Стало немного легче.       Каменные стены в кабинете выглядели склизкими и Филлипс пытался завешать их гобеленами. Запах мокрого тряпья пропитал мою форму. На одном из гобеленов сидел мерзкий черный жук и шевелил длинными усами.       — Ну привет, — я взмахнул палочкой, и на его месте оказался тощий остроносый парнишка с взъерошенными короткими волосами. — Инкарцеро.       Чайник замолк.       — Что происходит? Немедленно отпустите меня, вы не имеете права! — голос у парнишки визгливый, похожий на скрип пера по пергаменту.       — У вас есть разрешение на посещение Азкабана? Покажите мне вашу лицензию на анимагические превращения. — Я напряжен, потому что ожидал увидеть кого-то более опытного.       — Свяжитесь с секретарем министра, он предоставит вам все необходимые документы. И я требую вызвать моего адвоката! — парнишка перестал паниковать и взял себя в руки. Глаза его нагло заблестели в тусклом свете свечей.       Он вскинул подбородок, открывая острый кадык. Я ещё никогда не испытывал желания вырвать кому-то горло голыми руками, без палочки. Потому что у Амбридж не было кадыка.       — Что вы делаете на территории закрытой тюрьмы Азкабан, мистер…?       — Мистер Пэйдж. Дагворт Пэйдж. Я прибыл с неофициальной проверкой по запросу Министерства магии. — Он явно чувствовал своё превосходство, брезгливо осматривая мой кабинет. — Вы в курсе, что незаконно удерживать министерских сотрудников против их воли, мистер Поттер?       Я лишь скрипнул зубами. Этот сучонок под защитой Амбридж, она вывернет всё так, что я окажусь виноватым в его же незаконном проникновении. Нужно было развязать его и устроить такую бюрократическую взбучку всему министерству, чтобы у них не осталось выбора, кроме как лишить этого ушлёпка лицензии.       — Надзиратель Поттер. Приношу извинения, мистер Пэйдж, я принял вас за преступника, — ехидно улыбнулся я. — Вы не отправили предупреждающее письмо, потому мы вас не ждали.       — Это неофициальная проверка, — так же ехидно улыбнулся он.       Сука!       — Вот же беда, а это — Азкабан, закрытый режимный объект. И закон гласит, что все посещения тюрьмы третьими лицами согласовываются лично с Надзирателем тюрьмы. Даже посещения Министра Магии. А теперь мне нужно увидеть ваше удостоверение работника министерства. Мы же не хотим, чтобы я принял вас за преступника, пытающегося совершить побег?       Улыбочка Дагворта Пэйджа стекла с лица.       — Удостоверение в кармане мантии, — процедил он сквозь зубы.       Я снисходительно улыбнулся ему. Маленькая победа.       Удостоверение действительно лежало в кармане. Я мельком глянул на колдографию и подпись и спрятал его в свой карман.       — Что же, кажется, всё в порядке. Но я обещаю вам, мистер Пэйдж, что вы пожалеете о нарушении закона.       — О, да неужели? — Пейдж вдруг тонко улыбнулся. — А я уверен, что вы пожалеете гораздо больше, надзиратель Поттер.       Лёгкие вдруг свело судорогой, и я сложился пополам, пытаясь прокашляться и вдохнуть хоть немного сырого воздуха.       Я вспомнил, как мы с Томом ужинали на чердаке перед распахнутым окном. В окно влетел жук с длинными усиками и ползал по подоконнику, а я за ним наблюдал. Я не стал его убивать — это же просто безобидный жучок.       Это было несколько недель назад.       — Что с вами, надзиратель? Развяжите меня скорее!       Кто-то рылся в вещах Рона и Гермионы. Найти клочок пергамента с написанным моею рукой адресом Гриммо 12 в сейфе Гермионы было бы сложно, но возможно.       Три недели слежки… Я много говорил с Томом, расспрашивал его о днях заключения.       — Мистер Поттер, да развяжите же меня!       Мне показалось, что я сейчас выплюну свои лёгкие. Пара глотков из бутылки помогли, но я чувствовал, как в груди что-то булькает.       — Я не верю вашему удостоверению, — я заметил, как стекла капелька пота по его виску.       — Как это? Надзиратель Поттер, отпустите меня! Я буду жаловаться!       Сыворотка правды хранилась в моем столе. Её использовали для допроса заключенных, которых нельзя транспортировать в министерство. Я достал один пузырек.       Я должен удостовериться, что он ничего не знает.       — Применение сыворотки без специального разрешения Аврората незаконно!       — Вы проникли на закрытую охраняемую территорию и у меня есть все основания считать ваше удостоверение поддельным. В экстренных ситуациях применение сыворотки допустимо, и угроза национальной безопасности — одна из них, — каждое слово давалось мне с трудом. В горле сильно першило.       — Национальной безопасности?! Я что, похож на шпиона?! — крикнул Пейдж и его голос чуть не разорвал мои уши. Я терпеть не мог скрип сухого пера о пергамент.       Я ловко опрокинул пузырёк сыворотки в его раскрытый рот, и он подавился. Я сдавил его челюсть и зажал нос. Выждал ровно минуту, пока его глаза не стали мутными и бессмысленными.       — Зачем ты здесь?       — Собрать доказательства.       — Какие доказательства?       — Доказательства того, что ты нашел неучтенного заключенного и скрыл это от министерства.       Дышать вновь стало трудно, в груди невыносимо запекло.       — Как ты узнал о нём?       — Я проник в твой дом и слышал твои разговоры с ним.       — Как ты попал в мой дом?       — Нашел пергамент с адресом у твоей подруги Уизли в сейфе.       Я так и знал. Гермиона слишком предусмотрительна и всегда готова к неожиданным ситуациям. В этот раз это сыграло со мной злую шутку.       — На кого ты работаешь? Кто поручил следить за мной?       — Секретарь министра Амбридж — мистер Смит.       Значит, я был прав. Амбридж решила взяться за меня всерьез.       — Кому ещё ты рассказал обо всём, что успел разузнать?       — Никому. Мистер Смит не любит бездоказательную информацию. Я почти всё собрал, осталось только сделать копию тюремного реестра с его именем.       Меня бросило в холодный пот.       Мордред бы всё побрал, я был на волоске от разоблачения! Если бы он был чуть умнее, я бы даже не узнал, что за мной следили.       Слюна потекла с уголка его губ. Совсем скоро действие сыворотки кончится. Что же делать?       Стирать его память за последние две недели нельзя — это привлечет внимание его начальства и всех окружающих, его напичкают новыми зельями МакЛаггена и всё выяснят. Тут бы пригодился опытный легилимент, но у меня не было таких знакомых.       Что же делать, что делать?!       — Где ты живёшь? — Я взял пергамент и перо.       — Хогсмид, новая долина, дом десять.       — Ты живешь с семьёй?       — Нет, я один.       — Где ты хранишь все доказательства?       — Дома, в сейфе.       — Какая у дома защита?       — Стандартная.       Повезло. Я проберусь в его дом, уничтожу все улики, а с него возьму непреложный обет. Нужно только постараться загнать его в угол, надавить на него.       — Зачем за мной следят? Ты знаешь планы Амбридж?       Слюна начала течь сильнее, его щёки покрылись красными пятнышками, похожими на те, что были у Тома от шоколада.       — Нам нужна эта тюрьма и заключенный.       Он сдавленно сипел, словно ему тоже было трудно дышать в этом месте.       — Зачем вам Том?       — Он… важен. Мы перехватили письмо из почтовой службы.       — Какое письмо? Кто его написал?       — Кх-х... — Пэйдж слегка посинел. — Мы не знаем. Письмо анонимное, адресовано тебе в день вступления в новую должность.       Я начинал закипать.       — Что в письме, черт побери?!       — Там был шифр. Мы смогли понять только то, что ты должен позаботиться о тайном заключенном на подземном ярусе. Этот заключенный имеет огромную мощь.       Пэйдж закашлялся. На его губах запузырилась пена.       — Пэйдж, спокойно! — Я хлопнул его по щекам и удалил пену. — Что ты знаешь о нём? Зачем он вам? Пэйдж!       Действие сыворотки закончилось внезапно, слишком быстро. Он с ужасом посмотрел на меня расширившимися зрачками и схватился за горло.       — Что ты наделал? Мне нельзя сыворотку в таких дозах! — Он хрипел и давился, лицо раздувалось на глазах.       Да, обычно дают всего пару капель, но мне некогда было отмерять дозу. Но я никогда не видел такой реакции на сыворотку.       — Мне нужен целитель! Ско-ре-е-е… — Дагворт схватился за свой распухший язык и попытался засунуть два пальца в глотку.       Меня накрыл какой-то ступор. Руки сами двигались и развязывали его полностью, но разум словно замерз.       Я должен был немедленно транспортировать его к Живодеру, тут всего сотня шагов до больничного блока.       Это живой человек, нуждающийся в помощи.       — По-т-т-е-е… — Дагворт сполз по спинке, его тело начало биться в судорогах, и он упал на пол.       Я смотрел, как он выгибается у моих замызганных ботинок, но не видел. Перед глазами стояло только лицо Тома: красивое и спокойное, когда он спит, положив голову на мои колени.       Теперь мне не выкрутиться. Меня уволят по статье, тюрьма перейдет в их руки, а Тома заберут от меня, и один Мерлин знает, что с ним сделают. Ведь официально он не существует.        — По-мо-ги…       Дагворт Пейдж выглядит лет на двадцать пять, не больше. У него тощая длинная шея с выпирающим кадыком, широкий рот и блеклые, грязно-голубые глаза. Как у дохлой рыбы. Как у Герберта Уэзера.       Глаза Тома яркие и таинственные, в них — сама бездна.       Но Дагворт Пейдж не заслуживает смерти. Только монстр оставит его умирать в этой прогнившей стылой тюрьме.