Пятьсот пятьдесят седьмой

      — Гарри, привет!       — Привет. — Я мазнул взглядом по вышедшему из камина Колину и уставился обратно в газету.       Колин, уже привыкший к моему поведению, подошел к креслу, в котором я устроился, и чмокнул меня в небритую щеку.       — Чем занимался сегодня? — Он устроился на подлокотнике и поймал прыгнувшего к нему на колени Азкабана.       Я тяжело вздохнул, понимая, что мне не дадут дочитать газету.       — Ничем особенным. А ты?       Я быстро перелистнул страницу, чтобы Колин не узнал, что именно я читал с таким интересом, и улыбнулся ему, но он все заметил и слегка нахмурился.       — Тоже, — вздохнул Колин. — Забежал на обеде в магазин Мадам Малкин, купил нам новые мантии, надеюсь, не прогадал с размером, и ещё я взял тебе новый медальон, а то этот слишком массивный, и ты постоянно поправляешь цепочку, как будто она тебя душит.       Рука непроизвольно метнулась к медальону Тома, висящему на шее, и сжала его с такой силой, что угловатые края крышки больно врезались в ладонь. Я нашел его в камине во время уборки и с тех пор не расставался с ним.       — Нет, — решительно отказался я.       — Что — нет? — растерялся Колин.       Я снова тяжело вздохнул.       — Нет, мне не нужен новый медальон, — отрезал я.       Его взгляд потускнел, и он снова взглянул на газету.       — Ладно, раз не хочешь… — протянул он задумчиво. — Что ты читал? Есть что-то интересное?       Я вздрогнул и сильнее сжал пальцы на страницах.       — Не особо, — натянуто улыбнулся я и раскрыл статью, которая так меня интересовала.       «Советник Гонт примет участие в сессии Визенгамота по вопросу предоставления прав домашним эльфам» — гласил заголовок на четвертой странице.       Да, Том был создан для политики, а она — для него. Они с Гермионой всерьёз взялись за магическую Британию, намереваясь, по всей видимости, превратить ее в утопическое государство. Особую популярность ему принесли реформы образования — создание приютов для магических детей, начальное образование для магглорожденных. Наверное, он действительно изменился. Я часто встречал его имя на страницах газет, его новое имя — Марволо Гонт. Я мог подолгу смотреть на его фотографии, подмечая малейшие изменения — новые морщинки, красивые мантии, модную стрижку.       Каждый день с того разговора в министерстве погружал меня во все бОльшую тоску. В то время пока мир вокруг оправлялся от долгого кошмарного сна, я, наоборот, впадал в спячку.       Каждый день не отличался от предыдущего, даже не запоминался.       Я отчаялся настолько, что завел себе книззла и назвал его Азкабан, потому что он был черный и страшный, жутко выл по ночам и гадил в мои ботинки. С живой душой в этом доме было не так одиноко. Я разговаривал с ним, а он как будто понимал меня. В отличие от моих друзей, он не доставал меня постоянными вопросами «как ты?» и «Гарри, так нельзя».       Мне поступало много предложений по работе, в основном, конечно, в Министерстве. Кингсли даже предлагал мне стать начальником Аврората вместо него, потому что сам собрался на пенсию, но я, конечно, отказался.       Довольно было с меня службы стране. Я просто хотел, чтобы обо мне все забыли.       Долорес Джейн Амбридж Визенгамот приговорил к пожизненному заключению и то только потому, что удалось собрать достаточно свидетельств применения ею непростительных проклятий. Преступления против собственного народа пожизненного, как ни странно, не предполагали. Эти законы прошлых веков давно пора было менять, и я знал, что сейчас страна в надежных руках. Орден Феникса обрел статус героев и освободителей, даже старые пердуны из Визенгамота не смели перечить и оспаривать право управления страной до выборов, слишком боялись за свои задницы. Многие из них вскоре оказались в соседних камерах со своим бывшим Министром.       Чтобы чем-то себя занять и не сойти с ума, я решил писать мемуары. А за окном меж тем повалил первый снег. Приближалось Рождество.       Некоторые моменты со временем позабылись, и я купил себе омут памяти, чтобы обновить воспоминания. И с тех пор я проводил в них неоправданно много времени, пересматривая из раза в раз нашу первую встречу, первое касание рук, объятия, разговоры, поцелуй…       В омуте было намного лучше. Я чувствовал себя счастливее, когда мог видеть его не на страницах газет. После победы Гермионы на выборах, его назначили советником Министра Магии, хотя я сильно сомневался, что слово «назначили» может быть применено к бывшему Тёмному Лорду. Скорее, он сам себя назначил, а Гермиона — женщина умная и дальновидная — спорить не стала. Том, точнее, как он сам себя теперь называл, Марволо, с энтузиазмом принялся реформировать страну. Он действительно был прирожденным политиком, под его руководством Британия менялась на глазах. А я жадно следил за его успехами на страницах газет, по вечерам вновь и вновь погружаясь в омут памяти, чтобы видеть его хотя бы так.       — Гарри! Ты что, всю ночь там проторчал? Азкабан орет, как бешеный медведь, а ты даже не слышишь!       Однажды вечером из очередного воспоминания меня вырвал новоиспеченный Министр Магии. За ухо. Должность была ей к лицу — она излучала энергию, силу и что-то неуловимое, свойственное только людям, нашедшим свое место в жизни.       — Уже утро? — Я глупо моргнул, смотря на пробивающийся сквозь занавески свет. Книззл действительно орал. Он успел подрать обивку кушетки, разбить вазу, наверняка древнюю и дорогую, навалил кучу у камина и стащил с кресла плед. А я даже не заметил.       В омуте мы с Томом разговаривали в министерстве. Почему-то мне было намного волнительнее наблюдать за ним в здравом уме со всеми воспоминаниями. Он был таким властным, уверенным, полным ярости, и в то же время в нем чувствовалась тонкая печаль. Я любил это воспоминание.       — Так нельзя, Гарри! Ты хоронишь себя и свою жизнь в этом доме, в этом омуте! Когда ты в последний раз был на улице? — Гермиона скрестила руки на груди и покачала головой. — Нельзя жить прошлым.       — Можно, если будущее безрадостное и серое. — Я завалился на диван, закинув руки за голову. — Что есть будущее? Это наши поступки. Я прямо сейчас строю свое будущее: собираюсь вздремнуть.       Гермиона тяжело вздохнула.       — Я оставила тебе еды на кухне. Рон приготовил пирог с почками.       У Рона открылся талант к кулинарии, когда он уволился из Аврората. Теперь его пироги ел весь клан Уизли и я, потому что Роза, Хьюго и Гермиона не могли справиться в одиночку с его кулинарным энтузиазмом.       — Спасибо, я не голоден, — вяло ответил я, приманив плед с пола. — Не беспокойся, у меня все будет хорошо, я просто должен немного побыть сумасбродным отшельником.       — Мерлин... — Гермиона покачала головой и поправила на мне плед. — Поспи. Опять болтаешь невесть что из-за недосыпа.       А я вовсе не из-за недосыпа это говорил. Я всегда таким был, просто никогда не озвучивал вслух свои мысли.       — У меня тонкая душевная организация, — хмыкнул я и тут же уснул.       И тогда мне приснился странный сон. Я увидел себя, бредущего по скалистому берегу острова Азкабана в сторону Драконова Клыка. Сюртук мешком сидел на моем исхудавшем теле, ноги еле двигались, спина горбилась, давно нестриженные волосы разлетались от порывов ветра и лезли в рот. Я поднялся на обрыв и бросил тело заключенного в серой похоронной мантии в Пасть Дементора, а затем прыгнул следом.       Вода забила легкие, обжигающе ледяная, соленая, черная. Свет в глазах стремительно гас, и я испытывал счастье.       Я резко открыл глаза, но не увидел потолка, словно до сих пор находился в черной ледяной бездне. Мне стало так страшно, что я закричал.       Я не хотел умирать! Я столько всего пережил, для чего было всё это?       Крик эхом разнесся по гостиной. Я забарахтался и свалился со своего дивана, больно ударившись копчиком.       — Ма-а-а!!! — заорал Азкабан и впился когтями в мою руку.       Сердце, бешено колотящееся в груди, начало успокаиваться.       Я не умер. Я просто уснул в гостиной на диване. Немного привыкшие к темноте глаза различили контуры мебели, проемы окон и дверей, очертания потухшего камина.       — Тш-ш-ш, не бойся, Азкабан. — Я вцепился в книззла и погладил его мягкую шерсть. — Все хорошо. Мы с тобой живы и здоровы. Мы со всем справимся, правда?       И вот так, сидя на полу в непроглядной тьме, с мурчащим книззлом на руках, я осознал, что Гермиона была права, как и всегда. Я хоронил себя заживо, а дом был моим склепом.       — Мра-а, — ответил Азкабан и потерся лобастой головой о мою шею.       Я чувствовал словно наяву, как вода забивает легкие. Этот сон был слишком реалистичным для обычного кошмара.       Вот тогда я впервые осознал, что мне действительно пора жить своей жизнью или пора начать проживать свою жизнь.       — Гарри, ты слышишь меня? — вырвал меня из воспоминаний голос Колина.       Я тряхнул головой и сделал вид, что все это время внимательно его слушал.       — Да, да, — улыбнулся я.       Он поджал губы и недовольно посмотрел на раскрытую газету, и я осознал, что просто сидел и пялился на колдофото советника.       — Куда пойдем в выходные? — судя по всему, он повторял этот вопрос уже не первый раз.       — Не знаю. — Я пожал плечами. — Ты решай.       Он смотрел мне в лицо не моргая, словно желал отыскать что-то очень важное и не находил этого.       — Тогда, может, поиграем в квиддич? Уизли и Томас давно хотели.       — Ага, давай. — Я вновь пожал плечами и вернулся к газете, неимоверным усилием воли заставив себя перевернуть страницу.       Колин постоял несколько мгновений и ушёл в спальню.       Мы с Колином встретились на рождественском приёме, куда меня под угрозой смерти затащила Гермиона. Колин был очарователен и настойчив, а я — пьян и одинок. Мы провели вместе ночь, а наутро он сварил мне кофе. Я не знаю почему мы начали встречаться. Возможно, я пытался «жить своей жизнью», а Колин гнался за мечтой своей юности.       И, кажется, мы оба потерпели фиаско.       Сегодняшний вечер давно стал устоявшейся традицией, а Колин начинал возвращаться с работы все позже.       Я искренне пытался полюбить его, он нравился мне, по-настоящему нравился. Но тогда, полгода назад в Министерстве, Том как будто забрал с собой половину моего сердца, и теперь я чувствовал словно вполсилы.       Но с Колином было хорошо. Он не требовал к себе постоянного внимания, не ругался на меня из-за того, что я день за днем чахну над своей рукописью в домашних трениках и майке, торчу в омуте памяти, не заставлял найти «настоящую» работу и не донимал жалобами на отсутствие романтики. Он старался сделать так, чтобы мне было комфортно, и у него это великолепно получалось. Я даже не понял, в какой момент просыпаться рядом с ним стало чем-то привычным.       Жизнь начала налаживаться.       И только глубоко в душе, лежа ночью в темноте и слушая тихое сопение Колина, я понимал, что просто отнимаю у него время, которое он мог бы потратить на кого-то, кто по-настоящему полюбит его. ***       На следующее утро, дождавшись ухода Колина на работу, я отправился в гости к Уизли. Я не был у них с начала лета и успел соскучиться, да и хотелось как-то развеяться.       Рон обнаружился во дворе. Оказалось, он хотел взять у Молли нескольких кур для разведения и мастерил им курятник. Про себя я ему посочувствовал, ведь человек, который строит курятник, прекрасно зная, что его жена не выносит домашнее хозяйство и все производные запахи, явно хорошо не закончит.       — Гарри! Помоги мне сделать жердочки, у меня эти палки постоянно ломаются!        Я посмотрел, как от взмаха его палочки жерди подлетают на метр всей кучей и бьются о стену, и развеселился.       — Как в той поговорке «заставь аврора чинить мостовую, и на её месте появится озеро», — хмыкнул я, доставая свою палочку.       — Очень смешно, — буркнул друг, пиная сломавшуюся в очередной раз жердь. — Гермиона говорит, что тонкое искусство чар мне недоступно из-за моего темперамента.       — Не говорить же ей, что ты просто бездарь, вы же женаты, — засмеялся я.       Препираясь, мы принялись за работу. Тонкое искусство чар было мне подвластно, но я из озорства заставил Рона махать молотком, как обычный маггл. Он громко ругался, промахивался и бил молотком по пальцам, и получившаяся в итоге кривая жердочка развалилась от легкого толчка и упала прямо мне на голову. Я давно так не смеялся.       — Просто хочу убедиться, ты же в курсе, что Гермиона ненавидит куриный помет во дворе, постоянное квохтанье и выщипанный газон? — на всякий случай спросил я спустя пару часов.       — Ага, — беззаботно ответил Рон, с упоением дубася молотком по загнувшемуся в бок гвоздю. — Мы это обсудили. Она согласилась, что мы оба имеем право заниматься тем, что нам нравится, и оба должны принимать и уважать увлечения друг друга. Ей нравится командовать всеми и читать заумные книжки, а мне нравится заниматься с детьми, готовить, и разводить кур. Я никогда не стану читать зубодробильные трактаты, а она никогда не зайдёт в этот курятник. Вот тебе секрет идеального брака, Гарри, — просто уважай потребности своего супруга.       Я отвернулся, чтобы Рон не увидел выражение моего лица. Я был готов принять Тома любым, но его в моей жизни больше не было. Зато был Колин, который — вот злая насмешка судьбы — готов был принять любым меня. Мне вдруг стало мучительно стыдно перед ним, и я решил, что нужно что-то сделать для него, что-то значительное.       На сердце будто стало немного легче, и я с возросшим энтузиазмом взялся за молоток.       С горем пополам совместными усилиями нам удалось соорудить устойчивую конструкцию, которая не станет саркофагом для несчастных несушек.       Солнце пекло нещадно, воздух колебался от аномальной для Британии жары, нагретое дерево припекало бедра сквозь тонкие брюки — на дворе стоял конец июня. Неспешно попивая чай со льдом, я ощущал спокойствие и умиротворение, глядя на выросший посреди двора косоватый курятник.       Я по-доброму завидовал другу. Будет ли когда-нибудь что-то подобное и в моей жизни? Я этого очень сильно хотел. Не курятник, конечно, упаси Мерлин, а взаимопонимание со своей второй половиной, уют и любовь.       К вечеру я распрощался с Роном. Я спешил домой, чтобы обдумать и записать эти новые мысли.       Выливать все на бумагу оказалось приятно. Я знал, что это никто никогда не прочитает, никто меня не осудит за то, какой я есть. Это было только мое, сокровенное, и на бумаге все выглядело не так ужасно, как в моей голове. Скорее всего, если бы это прочитали Рон и Гермиона, они бы сказали: Гарри, ты слишком всё усложняешь, ты слишком зациклен на морали, ты слишком драматизируешь. И поэтому я не хотел делиться с кем-то своими переживаниями. Даже самые близкие порой не могли себя поставить на чужое место и попытаться понять, почему человек поступает именно так, а не иначе. Самое печальное в этом мире это то, что мы слушаем друг друга, но не слышим по-настоящему. Все мы пропускаем чужие слова через призму своего восприятия.       Вечером вернулся Колин, как обычно чмокнул меня в щёку, как обычно пошел кормить книззла и готовить нам ужин, но его ждал сюрприз.       — Ты что, приготовил нам ужин? — Он с детским удивлением ткнул в накрытый на кухне стол.       — Да, присаживайся. — Я отодвинул для него стул и улыбнулся.       Колин скорчил забавную удивленную рожицу и уселся на предложенное место.       — Какой повод? — поинтересовался он, пока я накладывал еду на его тарелку.       Мне было стыдно, что я вел себя как мудак.       — Мы довольно давно встречаемся, а я ни разу не готовил для тебя, — с ходу выдумал я причину.       Мы приступили к ужину в полнейшей тишине. Я больше не включал музыку в этом доме, и Колину запретил это делать. Стоило только заиграть граммофону, как мне казалось, что вот-вот в проеме без дверей появится Том с очередной книгой в руках.       Все протекало весьма неловко. Я пытался задавать вопросы о том, как прошел его день, интересовался его делами, но Колин словно витал где-то в облаках, постоянно отвлекался и улыбался невпопад.       Когда мы приступили к десерту, я, наконец, решился заговорить о важном.       — Колин, — выдавил я, стиснув в руке вилку. — Я хочу, чтобы мы пошли на министерский бал. Вместе. Как пара.       — Что? — глупо переспросил он.       Наверное, он не понял, что я имею в виду.       — Я хочу открыть наши отношения для публики, — попытался я еще раз.       Я ждал, что он расплывется в улыбке, что в голубых глазах вспыхнет радость.       — Если ты этого хочешь, — ровно сказал Колин, слегка улыбнувшись.       Я понял, что ничего не понимаю в отношениях.       — Ладно, хорошо, — невпопад ответил я, натянуто улыбнувшись.       После ужина мы спокойно разошлись каждый по своим делам. Кажется, не так должен заканчиваться романтический ужин. ***       Я думал, что буду нервничать перед выходом в свет — все же я долго был отрезан от общества. Меня окружали только знакомые люди, понимающие мое состояние и нежелание говорить о каких-то вещах.       В Министерстве собралось не меньше тысячи волшебников, и всё же я был спокоен. Безразличен. Разноцветная толпа не волновала меня, то, что действительно выбивало меня из колеи и заставляло руки дрожать — это советник Гонт в темно-бордовой, почти черной мантии, окруженный волшебниками и волшебницами, с восхищением ловящих каждое его слово.       — Гермиона постаралась на славу, — с восторгом прошептал мне на ухо Колин, вцепившийся в мой локоть. — Все украшения подобраны со вкусом, ничего лишнего…       Я пропустил его болтовню об интерьере мимо ушей.       Том был великолепен. Видеть его не на колдофото было больно: слишком сильно бумага приглушала его харизму, магическую мощь и темную, порочную красоту. Я не мог оторвать от него глаз, я даже не заметил, когда Колин куда-то пропал, все стоял посреди приемного зала, пока вокруг сновали волшебники, и смотрел.       И вдруг, он оглянулся и посмотрел на меня. Всего лишь секунду, просто мазнул взглядом, и тут же вернулся обратно к собеседнику. Он точно меня заметил, но никак не отреагировал.       Меня словно накрыла ледяная океанская волна. Воздуха в легких вдруг стало очень мало, совсем как в том сне.       — Гарри, что с тобой? — рядом неожиданно появился Колин с двумя бокалами шампанского.       — Все хорошо. — Я взял оба бокала из его рук и один за другим опрокинул их в себя под настороженным взглядом. Шампанское обожгло горло и ударило в нос. — Пойдем, поздороваемся с Гермионой и советником Гонтом.       Я щелкнул пальцами и отдал пустые бокалы появившемуся домовику, схватил растерянного Колина за локоть и потянул за собой.       — Добрый вечер, Министр! — быстро, словно во сне, я оказался перед стоящей рядом с Риддлом Гермионой и заметил тревогу на её лице. — Советник, — учтиво поклонился я, не глядя. — Чудесный праздник!       С вежливой улыбкой я уставился на остальных волшебников, которых, следуя этикету, мне должна была представить Гермиона. Взгляд черных глаз жег моё лицо, но я пока не собирался встречать его напрямую, потому что было до чертиков страшно увидеть лишь вежливый интерес.       — Спасибо, Гарри, — натянуто улыбнулась Гермиона. — Господа, позвольте вам представить — Гарри Поттер, главнокомандующий битвы при Азкабане, и его спутник — Колин Криви. Гарри, это Сюзанна Мердок — министр иностранных дел, и Бродерик Боул, новый начальник департамента магического правопорядка.       — Приятно познакомиться. — Я вежливо поцеловал воздух у пальчиков Сюзанны и крепко пожал ладонь Боула.       Завязалась вежливая беседа, содержание которой я не смог бы вспомнить даже под угрозой смерти. Я изо всех сил старался НЕ смотреть влево, туда, где молчаливо стоял Том. Он не сказал ни единого слова, даже на приветствие не ответил, и я пытался найти в этом какой-то сакральный смысл, кроме того, что ему просто неловко находиться рядом со мной.       Я встрепенулся и прислушался, только когда Колин взял меня за руку.       — Да, мы с Гарри тоже планировали поехать туда этим летом, но я не смог уйти в отпуск. Столько работы навалилось…       Я сжал похолодевшую руку на его ладони и медленно повернул голову.       В направленных прямо на меня глазах отражались свечи, парящие под потолком. Я огладил взглядом его высокий лоб, отчетливо проступившую на виске вену, густые, широкие брови, складочку на переносице, прямой нос с трепещущими ноздрями, заострившиеся с нашей последней встречи скулы, поджатые губы, и словно провалился в прошлое.       Я снова попался в ту же ловушку, что и много месяцев назад, я упал в бездну с опасными, загадочными огоньками в глубине, и не мог выбраться оттуда. Сердце колотилось в груди быстро и неровно, как будто меня настиг приступ тахикардии, мне казалось, что все смотрят на меня и всё понимают.       Волдеморт первым отвернулся и уперся взглядом в продолжающего что-то щебетать Колина. На секунду мне показалось, что я увидел, как его лицо исказилось от злости, но всего мгновение спустя я уже видел абсолютно спокойного и бесстрастного волшебника, вежливо внимающего рассказчику.       Выдавал ли я желаемое за действительное?       Я не знал.       Внутри меня будто взревело какое-то чудовище, требуя немедленно что-то сделать, чтобы он снова смотрел только на меня. Его острые когти впились в мое и так израненное сердце.       — А где вы отдыхали этим летом, мистер Гонт? — Я уловил окончание рассказа Колина и тут же влез в разговор, привлекая внимание всех волшебников к молчащему советнику.       Чудовище довольно мурлыкнуло.       — Я не настолько устаю, чтобы брать отпуска, — вежливо улыбнулся тот, и волшебники засмеялись, как будто он озвучил давнюю шутку, известную только им.       А я подумал о том, что он и так отдохнул за двадцать два года в тюрьме.       — Жаль, вам бы не помешал загар, — слова сами лились из моего рта, я не мог их контролировать.       — Ты так думаешь? — вскинул он брови.       — Да, Том. — Я проследил взглядом изгиб его шеи. — Ты слишком бледен. Нужно иногда греться на солнышке.       Я вспоминал, как он не любил солнечные лучи, и гадал, является ли его нынешняя бледность следствием того, что он до сих пор комфортнее себя чувствует в подземелье, без окон.       Колин сильнее сжал мою ладонь, и я вспомнил, что он, вообще-то, стоит рядом со мной в качестве моего спутника. Надеюсь, он не заметил моего странного интереса.       — Я учту. — Том выглядел абсолютно спокойным, но каким-то шестым чувством я уловил, что он зол. Вокруг него как будто повисла аура холода и отчуждения, и это заметил не только я. Волшебники вдруг насторожились, их улыбки стали слишком натянутыми. Никто, кроме нескольких магов из Ордена, не знал, кем он был раньше, но все чувствовали его ужасающую силу.       — Что же, прошу нас простить. — Я до зубного скрежета не хотел уходить, но понимал, что если сейчас не отступлюсь, то вывалю на окружающих много всего такого, чего им слышать не стоит. У Гермионы уже были так плотно сжаты губы, что Минерва Макгонагалл могла ей только завидовать, а это не сулило ничего хорошего. — Приятно было поговорить, но нам пора. Мы с Колином ещё не всех поприветствовали.       На ватных ногах мне удалось покинуть эту компанию и спрятаться в ближайшем закутке.       — Гарри, что это было? — Колин явно был недоволен. Он выдернул свою руку из моей и требовательно уставился на меня.       Мне сложно было фильтровать свою речь и мысли.       — Что? Я просто проявил вежливость, — отмахнулся я.       — Ты мало того, что назвал его по имени, что очень неприлично, так ещё и перепутал его! Он же Марволо, а не Том.       — Вообще-то, Марволо — это его второе имя, — поспешно успокоил я его. — А первое — Том. Просто он его не любит.       Колин, уже открывший рот, захлопнул его так, что зубы клацнули друг о друга. Он странно на меня посмотрел и покачал головой.       — Колин? Может, пойдём домой? — Я положил ладонь на его плечо.       Колин слабо кивнул, и я, взяв его за руку, повел к каминам, стараясь не смотреть по сторонам. Обнародование наших отношений вышло жалким: никто не успел ничего понять, мы пробыли в зале не больше десяти минут, хотя мне казалось, что прошла целая вечность.       Я больше не мог тут находиться. Мой разум и даже мое тело предали меня. Они не хотели забывать Тома Риддла, бывшего Тёмного Лорда Волдеморта. Так плохо я давно себя не чувствовал.       Чудовище внутри бесновалось и ревело, раздирало внутренности, требовало пойти, схватить, сделать хоть что-нибудь!       Но я лишь заботливо предложил Колину ухватиться за свой локоть и перенес нас домой.       Уже приземлившись на свой коврик перед камином, я ясно осознал — все пошло прахом. Хотя другие могли бы назвать это постоянством. Я постоянно усложнял свою жизнь, самостоятельно и с большим апломбом. Ну зачем я пошел на этот бал?       — Это и был тот самый Том, которого ты все время зовешь? — Колин стянул с себя праздничную мантию и упал в кресло, кинув её на пол.       — Что? — Я растерялся. При Колине я никогда не упоминал этого имени.       — Ты даже не помнишь, да? — Он устало покачал головой, а потом внезапно грустно улыбнулся. — Иногда ты зовёшь его во сне. А иногда… — Он с горечью посмотрел мне прямо в глаза. — Иногда во время секса ты называешь меня этим именем.       Я замер на месте, раскрыв рот, как испуганный ребенок, которого поймали на воровстве конфет.       — Что? — только и сумел выдавить я вновь.       Я стал лихорадочно вспоминать, когда мог проколоться. Да, я частенько закрывал глаза и представлял на месте Колина кое-кого другого, но чтобы выкрикивать имя? Не было такого! Или…       — Хватит, Гарри. Я давно уже понял, что ты не столько страдаешь от последствий войны, сколько от разбитого кем-то сердца, — голос Колина неожиданно приобрел нотки мудрости и усталой рассудительности. — Я же не дурак. Признайся, это в советника ты был так влюблен?       — Да. — Я не хотел ему врать, я любил его, пусть и не так, как Тома.       — И ты до сих пор не можешь его забыть, — Колин не спрашивал, он утверждал.       — Да, — снова согласился я. Какой был смысл в дальнейшем вранье? — Прости.       Я сел во второе кресло, ссутулившись. Как же глупо все получилось… Столько времени я работал над собой, столько времени пытался наладить совместную жизнь с другим мужчиной, и всё впустую. Всего минута, нет, даже секунда! И я снова отброшен к тому времени, когда целыми днями только и думал, что о нём.       — Не извиняйся, — вздохнул Колин. — Я же видел, что ты не чувствуешь ко мне чего-то особенного, когда решил к тебе переехать. Я просто навязался тебе, а ты был так одинок и сломлен, что у тебя не было сил сопротивляться. Я все это понимал, но все равно…        — Я не лучше, — горько улыбнулся я. — Так что? Это конец, я полагаю?       — Да, все давно к этому шло.       — Останемся друзьями?       — Возможно. — Колин пожал плечами. — Но немного позже.       Он съехал в тот же вечер. Мы скомкано попрощались возле входной двери, и он трансгрессировал прочь. Я надеялся, что он сможет это пережить, что найдет мужчину, который его искренне и взаимно полюбит. Что он не будет, как я, выть от тоски по призракам прошлого.       И пусть я вновь останусь один, мне не было страшно. Колин помог мне пережить самые тяжелые дни, и теперь я готов самостоятельно плыть в этом безбрежном океане. ***       Деревья за окном начали терять листья. Я заметил это случайно, оторвавшись от своих мемуаров — просто вдруг выглянул в окно и увидел голые ветви.       С отъезда Колина прошли пара месяцев, осень неотвратимо захватывала мир, и, вместе с дождями и ветрами за моим окном поселилась тоска. Тоскливо было просыпаться в сером мареве под стук капель о стекло, тоскливо сидеть у камина с книгой на коленях, тоскливо готовить примитивный ужин на одного. Если бы не Колин и мои друзья, я бы зачах как тропический цветок, не привыкший к британским реалиям. Когда я работал, было легче — я помнил о долге перед страной, и это давало мне сил. Потом появился Том — и мир заиграл новыми красками. А когда я был с Колином — я старался не слишком выпадать из реальности, чтобы не обижать его. Получалось, что для самого себя я жить не умел.       Газеты перестали меня радовать: советник Гонт словно ушел в тень после бала, не появляясь на страницах. Может, он, наконец, решил, что выполнил свой долг перед страной, и погрузился в изучение глубинных слоев магии?       Вместе с ним и я все дальше уходил в глубинные слои. Своей души.       Без постоянных статей о нём, без новых фотографий я чувствовал себя как алкоголик, которого на месяц заперли в комнате с кувшином воды.       Для утоления своей потребности я отправился прямиком к Министру Магии на чашку чая, чтобы осторожно вызнать у неё новости о Томе.       Подруга удивилась, что я сам пришел к ней. Прямо в Министерство, конечно же. В новеньком сюртуке, чисто выбритый, с новой стрижкой. Я же не хотел позорить Гермиону перед подчиненными своим неряшливым видом.       Но по дороге к кабинету я никого так и не встретил.       — Пообедаем вместе? — улыбнулся я, показывая на сверток с едой в руке.       — Вот это неожиданность. — Она скептически вскинула одну бровь и кивком предложила усаживаться в кресло для посетителей. — Надеюсь, это не Рон тебя отправил? Видеть не могу уже его пироги.       — Нет, как раз наоборот — я решил доблестно спасти тебя от вредной выпечки твоего мужа диетическим блюдом. — Я передал ей контейнер с её любимым салатом и достал такой же для себя.       — Ох, спасибо, Гарри! — вся подозрительность тут же пропала из её взгляда, и она просияла. — Я подарила ему книгу рецептов для здорового питания, но они с Хьюго используют её как подставку для кружек!       Она начала рассказывать о том, что Рон помешался на своих курах, а Хьюго активно ему в этом помогает, но я выпал из реальности, заметив на её столе пергамент с размашистой подписью Марволо Гонта. У него был очень изящный, четкий почерк, который я не перепутал бы ни с каким другим.       — Гарри, ты ещё тут? — Гермиона щелкнула перед моим носом пальцами. — Я спрашиваю, надеюсь, ты согласен? Ты должен помочь нам!       — А? — глупо моргнул я, оторвав взгляд от пергамента. — На что согласен?       Гермиона глянула на пергамент и нахмурилась.       — Мы расширяем отдел образования, и ты бы очень помог, если бы согласился стать его главой.       Первое, о чем я подумал, услышав ее слова о работе в Министерстве, было: «Я смогу увидеть Тома!». Мерлин, я так жалок, я, наверное, был безнадежно болен им и никогда не выздоровею.       Она посмотрела на меня, и по ее лицу я увидел, что она все поняла, прочитала по мне, как по открытой книге, каждую мою мысль. В ее глазах была жалость, и мне стало тошно.       — Я не кабинетный человек, — выдавил я. — Лучше поищи кого-то другого.       Гермиона кивнула, принимая мое решение, но унизительная жалость из ее взгляда никуда не ушла, и я поторопился сменить тему.       — Надеюсь, ты помнишь, что семь лет назад ты проиграла мне в карты желание назвать сына Сириусом? — я кинул выразительный взгляд на её живот.       Она расплылась в счастливой улыбке. Я наблюдал две её предыдущие беременности и понять, что она снова ждёт ребенка, было нетрудно.       — Догадался, значит? — хмыкнула она, положив ладонь на живот. — А что, если будет девочка?       — Сириусина — как тебе такое? — Я задумчиво постучал пальцем по губам. — Или Сириусанна!       — Ты хочешь, чтобы моего ребенка ненавидели сверстники? — возмутилась она. — Только через мой труп! Карточный долг свят, поэтому сын будет Сириусом, но мою дочку не смей обрекать на несчастное детство!       Я засмеялся, испытав облегчение. Беременную Гермиону легче было сбить со следа, чем Гермиону без постоянного токсикоза, перепадов настроения и желания посетить туалет. Будь я женщиной, я бы остался бездетным, видит Мерлин, переносить такие испытания — удел морально сильных людей.       Если родится будущий Сириус Уизли — он проклянет своего дядюшку Гарри за нелепое сочетание имени и фамилии, но это внесет в мою жизнь много-много радости и веселья, поэтому я рассчитывал именно на парня. Своих у меня уже точно не будет, я — последний Поттер, этот род умрет вместе со мной, так что я должен был оторваться на детишках моих друзей как следует.       Я вернулся домой в странном расположении духа. Новости о беременности Гермионы очень радовали, я сразу вспомнил, как мы сидели в Азкабане и мечтали, кто и чем займётся в будущем. Гермиона и Рон исполнили свою мечту — он уволился из Аврората, а она стала Министром Магии и забеременела третьим ребенком.       А я не купил дом на берегу моря, не завел собаку и не стал счастлив с Томом. У меня были только моя рукопись, проблемы с алкоголем и постоянно орущий прожорливый книззл. Но это было лучше, чем смерть в бою или в клетке от голода, так что я не жаловался.       Жизнь продолжалась.       Я шел из Министерства Магии пешком через осенний парк, разглядывая украшенные к Хеллоуину витрины и случайных прохожих. В квартале от Гриммо я остановился около невзрачной кафешки.       «Мне тридцать пять, — подумал я. — Мне тридцать пять, и у меня в жизни есть только сомнительного качества мемуары, кот и бутылка».       Я окинул взглядом скромную вывеску, решив, что надо с чего-то начинать, и вошел внутрь.       В кафе «У Джерри» оказался вполне пристойный кофе.       Так в мою жизнь вошли ежедневные прогулки в парке и ланч в кафе «У Джерри». Иногда я болтал с барменом, которого по злой иронии звали Том. Магглы не знали, кто я, не смотрели с ужасом или восхищением, и с ними было легко и спокойно.       В парке у дома я познакомился с миссис Файнс и ее ирландским волкодавом. Пес был огромный, черный и совершенно дурной, чем неуловимо напоминал о Сириусе. Я неспешно брел рядом, пока миссис Файнс рассказывала о своем племяннике и маленьких внучках, и думал не завести ли мне собаку, как и мечтал, но потом вспоминал Азкабана. Он бы перегрыз мне горло, а потом закусил собакой.       Моя жизнь казалась рутиной, чередой серых будней без единого яркого события, но я был благодарен судьбе за этот перерыв. Может быть, я смогу успокоиться.       Я перестал постоянно искать любые упоминания о Томе в газетах, и его кресло у камина перестало вызывать тупую боль в груди. Я помнил его, продолжал любить и не разлюблю, наверное, никогда. Но теперь я смогу жить с этой любовью и не допущу, чтобы она меня сломала. ***       Этим утром я проснулся от запаха кофе и пирога с почками и недоуменно нахмурился. На часах было уже девять утра, а значит, это мог быть только Рон. Наверняка Гермионе опять показалось, что я их избегаю — хотя на самом деле я просто отклонил приглашение на еженедельный субботний ужин — и она отправила Рона разобраться.       Я уже не маленький мальчик, чтобы выслушивать наставления о том, как нужно жить. Я большой мальчик, желающий справиться с кризисом самостоятельно.       — Вместо того, чтобы пилить меня, вы могли бы заняться собственными… О!       Я так резко остановился, что пнул пяткой идущего следом Азкабана. Он заорал сиреной.       — Что это за страшный зверь? — Волдеморт невозмутимо сидел на своем обычном месте и пил крепкий кофе. Он был без мантии, в одной белой рубашке с закатанными рукавами и в черных брюках.       Я протер глаза руками, но картинка не изменилась — он все ещё был на моей кухне.       — Это Азкабан, — ответил я, все ещё пребывая в ступоре. — Он книззл.       Я как будто провалился в прошлое. Сколько раз я спускался вот так на кухню на запах кофе, а он встречал меня, уже одетый и бодрый. А я точно так же стоял в одних домашних штанах и мятой футболке, мои волосы торчали в разные стороны, на подбородке недельная щетина, а глаза красные от недосыпа.       — Не замечал за тобой любовь к домашним питомцам. — Он отпил из чашки и смерил меня внимательным взглядом.       Я не знал, как реагировать на это. Я как-то раз мечтал, что однажды спущусь сюда и увижу его, но в моих мечтах он сразу меня целовал, а я был умыт и причесан.       На столе стоял полный кофейник, и я решил начать с малого — налить себе кофе. Под его цепким взглядом я призвал себе чистую чашку, наполнил ее и сделал первый глоток, прислонившись к гарнитуру, чтобы обрести хоть какую-то опору.       — Я нашел его у мусорки за Дырявым котлом. Не бросать же было, — пожал я плечами спустя время.       Он молча смотрел на меня.       Книззл подошел к нему, обнюхал его ботинок, фыркнул и ушел, высоко задрав хвост. Бесстрашное животное, совсем не боится Темных Лордов. Кажется, он его одобрил.       — Зачем ты пришел? — я не хотел задавать этот вопрос, потому что боялся услышать ответ, но в голову ничего больше не пришло.       Приглядевшись, я заметил, что он тоже выглядел не совсем здорово: под глазами залегли темные тени, кожа словно потеряла свое внутреннее сияние, он похудел, от чего скулы проступили отчетливее.       — Поговорить. — Он прищурился, и у меня сжался желудок.       — О чем? — Я сел напротив, потому что ноги внезапно решили меня подвести.       — Ты встречался с Криви, когда я жил здесь?       Я подавился кофе и выплюнул его обратно в чашку. В неловкой тишине я прокашлялся и уставился на него слезящимися глазами.       — Нет, — решил ответить я. — Конечно, нет. Я сошелся с ним уже после того, как ты… Ушёл.       «Бросил меня», — я не сказал этого вслух, но он как будто понял.       — Тогда почему все были уверены, что это не так?       — Кто — все? — Я не понимал смысла этого разговора и начинал нервничать. Он был так близко, а я даже не мог прикоснуться к нему, не мог посмотреть в глаза и взять за руку как раньше. Это было невыносимо.       — Все твои подчиненные.       Я начал вспоминать события тех дней. Разве было что-то такое? Только Стив…       — Ничего не было, — ровно ответил я, серьезно посмотрев ему в глаза. — В то время Колин был мной увлечен, и Стив неправильно все понял. Вот и все. Я никогда бы не стал…       Я замялся. Что я мог сказать? Изменять? Но мы с ним не были в отношениях. Я любил его, но теперь говорить это было неуместно, не тогда, когда он так холоден и отстранен.       — Я верю тебе. — Он не отрывал взгляда, и я почувствовал знакомое чувство падения вниз с большой высоты.       Мы снова замолкли. Он беззвучно пил кофе, а я пялился в свою чашку с выплюнутой бурдой и лихорадочно пытался придумать, что делать.       — Не предложишь чего-нибудь по…       — Огневиски будешь?       Мы сказали это одновременно, и я неловко засмеялся, а он только кивнул. От этого скупого, вежливого жеста мне вновь стало неловко. Я достал свою последнюю заначку из шкафчика с крупами, призвал два стакана, разлил золотистую жидкость и понял, что у меня трясутся руки, только когда пролил немного на стол.       Я поставил перед ним стакан и сел напротив, отстраненно отметив, что никогда ещё не пил с девяти утра.       — Ты хотел поговорить только о Колине? — криво улыбнулся я, отсалютовав стаканом.       Он опрокинул первую порцию залпом и даже не поморщился.       — Нет. Конечно, нет.       — А о чем тогда? — у меня что-то сжалось в груди.       Мерлин, все же было так хорошо: рукопись, кот, кафе, прогулки в парке, тайные мечты о собаке, ужины у Уизли. Я почти убедил себя, что смогу жить с этим чувством, но без Тома, что смогу при встрече с ним вести себя достойно, чтобы потом никто не посмел смотреть на меня с жалостью, словно на безногого щенка.       — Я видел, как ты смотришь на меня, — спокойно сказал он, сам себе наливая новую порцию до краев. — Там, в Министерстве.       — Да? И как же?       — Ты все ещё хочешь меня.       Я крепче сжал стакан и попытался дышать размеренно. Его голос стал обволакивающим, завораживающим, вкрадчивым, и мой организм тут же решил меня предать. Он сказал «хочешь», а не «любишь», как будто отрицал сам факт моих к нему чувств.       — И ты ради этого вломился в мой дом? Сообщить мне эту новость? — я разозлился. Он не имел права вести себя так самоуверенно, так холодно по отношению ко мне, после того, как оставил меня! Я так долго пытался выкинуть его из головы, черт побери! — Уходи, скоро вернётся Колин.       — Ложь, — отчеканил он, со стуком поставив стакан на стол. — Ты бросил этого мальчишку. Сразу после бала в Министерстве, когда увидел меня, не так ли? И я не вламывался. Ты всё ещё не закрыл камин от меня.       — Зачем ты это говоришь? Чего этим добиваешься? Хочешь сделать мне ещё больнее? — Я встал и оперся руками на столешницу, возвышаясь над ним.       — Конечно, нет. — Он вдруг тоже поднялся, и наши лица оказались непозволительно близко друг к другу. Так близко, что я увидел свое отражение в его зрачках, почувствовал горячее дыхание на губах, и меня повело. — Я пришел сказать, что совершил ошибку.       Я шире распахнул глаза, пытаясь уловить его чувства, понять, о чем он думает на самом деле. Этот мужчина был намного меня старше, опытней, сдержанней, и, самое главное, опасней.       И в то же время он был все тем же: жаркое безумие завораживало, тьма пугала, решительность подавляла. В паху потяжелело, да так, что пришлось сесть на стул, чтобы скрыть свое состояние.       — Ошибку?       — Да. Я не должен был позволять злости и ревности управлять мной. — Он недовольно поморщился. — Но в моей голове тогда была такая каша из воспоминаний о настоящей жизни и воспоминаний влюбленного неопытного мальчишки, что — да, я совершил ошибку.       В груди что-то сжалось.       — Я помню, — продолжил он, — как пытал магглов, как убивал магглорожденных, как наслаждался поклонением и обожанием моих сторонников. Но… — Он небрежно провел рукой по волосам и отпил из стакана. — Ещё я помню, как проснулся однажды утром в твоей кровати и смотрел на твое спокойное лицо до тех пор, пока ты не открыл глаза. Я помню, как готовил для тебя. Помню все, что думал о тебе. Помню, как желал прикоснуться… Эти воспоминания ярче всего. Так глупо… Мне почти девяносто, и я смог ощутить счастье, только потеряв память и встретив тебя.       Это был Том! Мой Том!       И плевать, сколько ему лет, будь он даже старше Дамблдора, я бы все равно протянул руку и сжал его ладонь в своей.       Он не сопротивлялся, наоборот, поспешно перехватил мои пальцы и сжал их, пристально вглядываясь в моё лицо, словно ожидал увидеть на нем отвращение и гнев.       — Я был растерян и зол. — Он мотнул головой. — Представь, как обретенные воспоминания ослепили меня, какую вызвали ярость! Я упрямо заставлял себя ненавидеть тебя и вернуться к тому, на чем остановился в восемьдесят первом, давил любую мысль о том, как я хочу вновь тебя увидеть. Я собрал те остатки Пожирателей, что ещё могли сражаться, но не увидел радости на их лицах от моего воскрешения. Только досаду и страх. Куда бы я ни шел, кругом все было другим, не таким, как тридцать лет назад. Все потеряло смысл, прошлое казалось ненастоящим, а настоящее — серым и бессмысленным. Я собирался захватить Министерство, пока вы с Амбридж воюете.       Я не был удивлен или шокирован. Я просто крепче сжал его пальцы, побуждая говорить дальше, потому что понимал, так хорошо его понимал, словно крестраж все ещё был во мне.       — Но потом Пожиратели донесли мне о неком Кингсли Бруствере, который собирает волшебников в подполье для штурма Азкабана. И я сразу, забыв обо всем, помчался туда. Сколько бы я ни заставлял себя, я все равно не смог забыть о том, что ты гниешь в Азкабане, в той же самой камере, что и я. Я потерял голову, когда он рассказал мне о вашем положении. Счет шел на минуты, я собрал всех, кого только мог, и помчался на остров, оставив Орден далеко позади. Тогда, пролетая над океаном, я осознал, что Волдеморт — мёртв, и его не воскресить. — Он покачал головой и замолчал, сделав большой глоток огневиски, словно выдохся.       Я цеплялся за его руку и чувствовал, как с каждым словом меня словно отпускают тяжелые оковы, которые я носил, сам того не подозревая.       — Я выбрал тебя, — он не выглядел довольным этим фактом. — А потом узнал, что ты встречаешься с этим Колином. Я решил, что ты просто ветреный мальчишка, как и все юнцы, подверженный бушующим страстям. Я злился на тебя и на себя за то, что в какой-то миг поверил, что у нас есть будущее. Я чувствовал себя жалким и очень старым.       Мне стало дурно, когда я представил, как это все выглядело с его точки зрения: я крутил роман с Колином и держал Тома дома, позволял ему спать в одной постели со мной, то подпуская слишком близко, то отталкивая. И ничего, ничегошеньки не объяснял.       — Вонючие носки Мерлина! — выругался я и залпом допил свое огневиски. — Я думал, что ты пришел добить нас! Помнишь, тогда, во сне? Ты был похож на монстра и намекнул, что захватишь власть, пока мы воюем! Если бы не это, я бы никогда… Я чувствовал себя преданным. Я же не знал, что ты…       — Что я переосмыслю все и передумаю, — кивнул он. — Теперь понятно. Я плохо помню тот период, я тогда только вернул воспоминания и метался между двух личностей. То, как я выглядел во сне — это моя душа, Гарри. Она такая — искромсанная, искалеченная и изуродованная. Я такой и есть, несмотря на все эти... — Он обвел рукой свое лицо и горько улыбнулся, — ...молодые смазливые мордашку и тело. Я темный маг, разорвавший душу, загубивший тысячи жизней ради недостижимой утопии. Я стар, я разочарован в жизни, я…       — Мне все равно, — оборвал я его, с трудом дыша. В горле стоял ком, глаза слезились, а в груди как будто разрастался огненный шар. — Моя душа не лучше, Том. Я — не лучше. Я давно уже перешел все грани нормальности, давно принял ту тьму, что живет во мне. И в тебе тоже.       — Ты меня совсем не знаешь, — он как будто отговаривал сам себя, и мне это понравилось.       Наверняка он сомневается, что поступил правильно, наверняка боится, что, узнав его настоящего, я с ужасом убегу, поэтому я был счастлив.       Потому что тот Волдеморт из книжек никогда не боялся. Он пользовался. Будь он прежним, он бы просто соблазнил меня и удерживал рядом с собой любыми способами, и это было бы очень легко — ведь я сходил по нему с ума и принял бы все, что угодно. Но мой Том был не такой. Мой Том умел уважать чувства других, мой Том заботился обо мне.       Я чудом смог взять себя в руки. Я вспомнил, как он читал книги о воспитании детей, чтобы понять меня, как старался держать руки при себе, чтобы не нарушить моих границ. Все, что было в нем тогда — было в нем и сейчас. Это тот человек, каким бы он стал, не пройди тяжелый путь Лорда Волдеморта.       — Так позволь мне узнать, — я изо всех сил старался скрыть влажный блеск глаз.       Только бы он не оттолкнул меня снова!       Том склонил голову на бок, вновь разглядывая меня. Наверняка от него не укрылись ни слезы, ни волнение, ни надежда. В данный момент времени я представлял из себя жалкое зрелище и ничем не напоминал того мага, который кинулся в самую гущу битвы со сломанной ключицей.       — Наверное, можно попробовать. Раз уж я не могу никак избавиться от тебя, — в его голосе проскользнула нежность.       Я готов был взлететь без метлы, улыбка сама собой растянула мои губы.       — Тогда я приглашаю тебя на завтрак, — я внезапно разнервничался, как третьекурсник, впервые ведущий девушку в кафе мадам Паддифут. Я сразу вспомнил, что, вообще-то, выгляжу как помойный кот, от меня несет вчерашним огневиски, а на футболке огромное пятно от кетчупа, и вскочил со стула. — Если ты меня подождёшь, мы отправимся в одно хорошее место, где подают недурственные блинчики и великолепный кофе.       — Ты приглашаешь меня на свидание? — насмешливо вскинул он одну бровь, тоже поднимаясь. — Последний раз это случалось со мной… Хм, лет пятьдесят назад.       — Давай назовём это просто дружеским завтраком. — Я схватил стаканы и сам понес их в раковину, потому что слишком нервничал для применения магии. — Не будем вспоминать последние месяцы. Поговорим о школьных годах, например. Я видел, каким ты был в детстве. Слизеринец? Кто бы сомневался!       От нервов я болтал в три раза больше, и этот фонтан красноречия все никак не удавалось заткнуть.       — В школе я открыл Тайную Комнату и случайно убил магглорожденную, — хмыкнул он вдруг прямо за моей спиной.       Я резко обернулся и обнаружил, что он стоит слишком близко.       — О, — выдавил я. — Ну а я выиграл кубок школы по квиддичу. Каждому свое?       «Мы подались навстречу друг к другу, и наши губы слились в поцелуе» — хотелось бы написать мне в своих мемуарах.       Но он просто схватил меня за ворот футболки, притянул к себе и накрыл мои губы своими. Я судорожно выдохнул в его рот и закрыл глаза. Его вкус, его запах, его напор ошеломляли, как и прежде. Я так долго об этом мечтал, что не раздумывая принял поцелуй.       — Я слишком долго этого хотел, чтобы тратить время на какой-то завтрак, — прошептал он в мои губы, словно прочитав мысли.       — Согласен, к черту блинчики, — ответил я.