Карты и лезвия

      Ветерок качнул кружевные занавески. Занёс в дом прохладу и невесомую тень. Шаг на раму, шаг на подоконник, шаг на узорный ковёр. Ни скрипа, ни напряжения. Какой добрый дом, как легко он впустил незваного гостя.       Глаз блеснул в темноте — ищет. Нашёл быстро. Два дыхания там, одно здесь, не считая собственного, неприлично громкого. Два сердцебиения там, одно здесь, не считая собственного, оглушающего. Дом этого не слышит.       Глаз потух — вспыхнуло лезвие. Скромное в руках тени, крупное для шеи, над которой повисло. Не легло.       За эту шею тени никто не платил.       Никто не платил за шею девочки с дыханием и сердцем старика, с неприятным душком и белой кожей. Тень отпрянула от чахлого ребёнка.       Кровь марширует в ушах. Сухо и пусто в пасти — запах хвори не пошёл за тенью. Замер в детской, как и все остальные запахи.       В детской… Кто оставляет открытыми окна в детской? При больном ребёнке в холодном Каэдвене. Здесь недобрые ночи. Здесь голодные, злые вороны и крысы, еноты и белки. Только коты здесь не злые и не голодные, ведь им платят золотом.       Тень передёргивает — рябь мурашек проливается по телу. Это на прощание. Холодеет в конечностях — больше они не твои, тень. Но они делают дело. Они крадутся на мерный бой крови, шелест дыханий.

Цок-цок — по крыше коготки, котёнок ищет дом. Чтобы тепло, темно и сухо, чтоб жить от всех тайком.

      Тень слушает музыку. Песню, колыбельную. Нет, не может же она сама себе её петь? Тень ещё соображает, всегда соображает. Даже с пылью, хрустящей на зубах. Хорошо, что дом этого не слышит. Кто-то мурчит в голове.

Топ-топ — найдёт малыш дыру и юркнет изучить, Секретно, мягко и черно — дыре кроваткой быть.

      Что ж, если у вас ребёнок, первой умрёт мать. Матери чуткие.       Бутон ваты распускается в затылке, уши пробивает звон. Дом не слышит. Если бы не славная ровность, гладкость, лёгкость под рукой, под резким глубоким рывком, тень бы разозлилась. На что? Звон заглушает песню.

Шурх-шурх — труха обнимет шерсть, зверёк свернётся спать, И ты ложись, свернись зверьком, пока целует мать.

      Звон заглушает бурление вскрытой гортани. Багровеет подушка, багровеет бельё. Это не твоя кровь, тень, не та, что пляшет в твоих ушах, разрывает сердце и глаз. Но шум отступает, будто ты пустил кровь себе.       Нет, отец, не просыпаемся. Хруст позвонков как грохот дерева, упавшего в чаще леса. Ложись к матери, отец, а тень положит пальцы тебе на горло.

Мур-мур — под песню ты заснёшь и не заметишь сам, Как ночью холод в дом вползёт мешать волшебным снам.

      Тень блаженно улыбнётся, прочитав пальцами жар, тепло, холод. Как здорово чувствовать. Жаль, запаздывает нюх. Должно быть, бельё и кровь замечательно пахнут вместе.

Чирк-чирк — огниво даст искру, чтоб малыша согреть…

      Колыбельная затихает. Как так, она же не кончилась.       Тень слышит не скрип, не шаг, не дыхание — колебание воздуха. Вздрогнуло пространство в дверях. Тень оборачивается. Хворная девочка застыла в проёме.       Жаль, ведь за тебя не платили. Лучше бы ты оставалась в постели, хворная девочка.       Тень не спешит без причины. Тень сделала всё, что должна была сделать. Тень наслаждается телом, воздухом, темнотой. О, наконец и запахом. Какой чудесный запах. Как погано зудят под ним зубы.       Хворная девочка смотрит мимо, смотрит на спокойных родителей. Должно быть, в такой темноте она видит, что матушка лежит в лепестках. Что папенька залюбовался ею, вывернув шею. Только цветы так не пахнут.       Хворная девочка смотрит на тень, а та улыбается, как умеет. Тень думает о цветах. Тень пытается вспомнить, как пахнут цветы. Вряд ли так же мерзко, как пахнет сейчас мир вокруг. Тень блаженно вдыхает сахарный воздух. Тень забыла про девочку.       Доли секунды хватает, чтобы вспомнить.       Слишком резко потянулись мышцы на твоём гладком лице, девочка. Дали тени команду рвануть, схватить, впиться.       Забить крик в зародыше.       Потушить два кошачьих глаза.       Кошачьих? Наверное, тень отразилась в зеркале.

Уроком будет вой печи, чтоб в ней не спали впредь.

      Удар. Хлопок. Вспышка. По ножу, по руке льётся кровь. Кипяток греет пальцы. Приятно. Белизна застилает глаз. Гадко. Шум ударяет в виски. Не прежний, не изнутри — снаружи.       Яркое солнце. Небо и облака. Под ними нет тени, только ведьмак. Держит за волосы хворную девочку. Она поливает кровью руку убийцы, белое платье, холодную землю.       Кто-то кричит. Кто-то кричит. Кто-то кричит.       Что-то копошится в груди ведьмака. Поднимается к горлу и застревает. Застревает ведьмак, не может сдвинуться с места. Он оглушён, он ослеплён. Тело не делает дела. А голова чиста, как никогда не была. Только руки в крови.       Марек смотрит на Йольта. Они почти одного размера. Что художник нарисовал на его лице? Марек не понимает. Точно не то, что было тогда. Точно не пустую потерянность.       Яр замечает царапины: на лице Йольта, на его руках и одежде в багровых пятнах. Что это, намёк на то, чем история кончится? Художники любят такое.       — Что было дальше? — спросил бархатный голос.       Уго поднёс лампу к деталям, в которые щурился ведьмак.       — Как и до этого, ничего интересного. Кто-то ударил, кто-то что-то сломал. Потащили с рыночной площади.       — И что же, Йольт не сопротивлялся?       — Нет. Не мог. Не мог даже палец согнуть.       — Такое бывает от фисштеха?       — Видимо, бывает. Спазмы и скованность были физическими.       — Уверен?       Яр оторвался от дурацкой картинки. Уставился на Уго. Сдержанный взгляд бесцветных глаз лежал на Мареке всю историю. Ничего не говорил, ничего не просил, просто смотрел.       — На что ты намекаешь?       — Ни на что. Так, уточняю. Согласись, история странная.       — Бывали и страннее. Но да. Ребёнок, о котором не знал заказчик. Детская комната без единой игрушки. Девочка без шагов. Маска, которой не оказалось на мне. Впрочем, я был не в себе. Что из этого вообще было правдой, не помнит даже Ярсбор.       — Позволь вопрос.       — Я только и делаю, что отвечаю на вопросы.       — До этого они были по делу. А сейчас скажи, разве не опасно выполнять заказы на изменённое состояние ума?       — Нет, когда это заказ на людей. Я только перед ними. Стараюсь.       — Но-но, я тебе не батюшка.       Марек хмыкнул.       — Я к тому, что туман в башке смертелен в бою с монстрами. С людьми скорее помогает.       — Чему помогает?       — Не знаю. Веселее как-то.       — Снимает барьеры?       — Нет никаких барьеров. Нет разницы между людьми и монстрами, виноватыми и невиновными, спящими или нет.       — Зачем тогда другое отношение?       — Зачем люди пьют после тяжёлого дня?       — Чтобы забыться.       — Чтобы не было скучно.       — Хорошо. Давай дальше.       Марек мученически вздохнул.       — Кинули в темницу. Били, допрашивали. Что за девочка? Где девочка? А я знаю, что ли? Я думал, у меня передоз вообще. Был или есть, или я до сих пор не очнулся. Я и нынче порой как переберу… Думаю, может, я там до сих пор. А тогда, — кх-кхк, — Вроде неделю, вторую, третью, хер знает какую валяюсь за решёткой, а может так и стою перед этой девчинкой, там, ночью, в лесу под Ярсбором, в доме её родителей. Или кто они были ей вообще. Думал, всё, черепица посыпалась.       — Но молчал.       — Ну. Относительно. Что мне пара десятков ударов по печени? Я ждал, когда шанс подвернётся. Только он что-то не подворачивался, а я что-то плохел. А потом бить били всё меньше, всё неуверенней. А там уже и свои вылезли. Вытащили, из главных дверей вывели. Скалились в лица уёбкам, что опрашивали меня с большим, блять, рвением.       — «Свои»?       — Коты. Так у нас заведено, было, по крайней мере. Не бросать кошачьего брата. Да и ведьмачьего, как бы кто не отнекивался. Я этим крысим жопам лет пять потом только и делал, что долги, сука, отдавал.       Уго прокашлялся.       — Да всё, всё, дом искусства и культуры, сука, помню. Вытащили меня большой ценой и малой кровью. Судя по всему, они-то за мной и почистили — Ярсбор трупы потерял ещё раньше, чем меня.       — Судя по всему?       — Не до разговоров было. По кумполу надавали друг другу… Мне в основном. Так и разбежались. Голов я заказчику не принёс, да и не нашёл его, морду отсветил неприятно, — Марек снова вздохнул, в этот раз не наигранно. — Остался тогда без платы и в заднице. Ну, как-то, вот, выбрался. Глянь, где я теперь. В само́м Махакаме, каюсь перед Гвинтусом.       Уго поморщился. Впервые за весь разговор, впервые за весь рассказ.       Ведьмак посмотрел на бледную хворую девочку в руках Йольта, в своих руках. Он не помнил её лица, не помнил одежды, но верил отчего-то, что портрет её настолько же точен, как и его собственный.       — Ну, много совпало с твоей правдой?       — Много. Хоть и думал я, что знаешь ты больше нашего.       Марек пожал плечами.       — За вопросы платят шпионам, не убийцам. Ну, Гвинтус, я свою часть выполнил.       — Верно, Йольт. Снимай.       Марек с места не сдвинулся. Поморгал невинно, качнул загипсованной рукой.       — Что за день.       Уго вставил ему в пальцы фонарь. Снял со стены картину сам. Идти с полотном, больше краснолюда размером, явно было ему неудобно, но ведьмак намерений помочь не изъявлял.       — Надеюсь, ты понимаешь, что это не убирает тысячи Йольтов из Ярсбора из сотен колод по всем Северным.       — К сожалению, понимаю. Вряд ли они стоят одной жалкой исповеди. Жду объявления цены.       — Думаю, ты уже догадался о ней.       — Скорее всего.       — У меня были конкретные планы на тебя и твои таланты, Йольт, но, — Уго кинул взгляд на руку Яра, — ты их подкорректировал.       — Кажется, мой выходной затягивается.       — По крайней мере с нашей стороны.       — Допустим, я залижу раны. Что должен буду сделать?       — Это продиктуют обстоятельства. У нас не так много активных Глаз, логично было бы определить тебя к их числу.       — Буду влезать в башни замков и подглядывать за королевками?       — За королевками лучше подглядывать из свиты, а к этому ты не предрасположен. Другое дело мир пониже, попроще. В конце концов, Гвинт ждёт колод Зеррикании, Хакланда, Зангвебара.       — Далеко. Может, лучше Офира?       — К Офиру ты опоздал. Мы давно работаем над ним.       — Вы серьёзно можете отправить меня в какие-то ебеня, прочь из Северных?       — Не знаю, а мы можем?       Марек запнулся.       — У меня нет повода говорить «нет». Я не знаю, куда иду. Почему бы не свернуть в какой-нибудь Хакланд, если он вообще существует.       — Бесцельное существование, а?       — Праведное безделье.       — Хорошо, что ты так это видишь.       — А вы что же, доверяете мне?       — Нет, Йольт, мы доверяем фактам. Согласно им, ты справляешься со своей работой. По крайней мере со своими идеями справляешься.       — Ну спасибо.       — Не корчи рожицы…       — Какие рожицы, это моё лицо.       — …Это многого стоит. Брось, Йольт. Ты полез на Махакам ради какой-то, выражаясь твоим языком, «картинки». А ведь ты даже в Гвинт не играешь. Нашёл союзников, дошёл до Галереи. Почти целым. Сдал оружие, позволил себе крепко спать ночами и медитировать в чужих холодильниках. Что это всё, снова твоё безделье?       — Вероятно.       — А может, огонёк в глазах? Извиняюсь, глазу. Огонь исследователя?       — Староват я для такого.       — Знаешь, Йольт, у нас в гвинте четырнадцать ведьмаков, в архивах ждут своего часа ещё трое, но что для вас значит старость, я так и не узнал.       — Нельзя узнать, чего нет.       — Значит, сам понимаешь пустоту своих отговорок.       Марек фыркнул.       — Вот пошпионю я на вас. Вы гарантируете, что карта исчезнет из игры?       — Да. Если письменное обещание можно назвать гарантией.       — Подписывать я ничего не буду.       — Это ещё почему?       — Профессиональные заморочки.       — Чтоб ты знал, в Махакаме подпись ставится под каждым чихом.       — Чихать я буду не в Махакаме.       — И то верно. Значит всё, что у нас есть — это доверие. Меня устраивает, — Уго подождал, пока ведьмак сделает кислую мину и покрутит лампой в ответ. — Учти только, что карты не исчезают в момент. Уйдёт несколько лет, прежде чем мы соберём все копии, включая подделки. А забудутся они ещё позже. Очень уж ты хорош в колодах на уничтожение.       — Да я и в целом неплох. А с этим что?       Марек указал на повёрнутую к ним задником картину — Уго приставил её к стене под «дверью» в отдел Легенд.       — Пойдёт в архив. Если никто в Галерее не захочет её в своей комнате.       — Ну, тут я спокоен.       — Ты недооцениваешь вкусы и раскрепощённость художников.       — Сжечь точно нельзя?       — Ни за что. Как и легенду, как и точку в истории. Как и выбор, который привёл тебя сюда спустя столько лет.       — Ладно, плевать. Хватит того, что морда моя перестанет встречать ваших гостей и светиться во всех корчмах Северных.       Яр протянул Уго ладонь, но тот покачал головой.       — Ты не ставишь подписи, я не жму руки.       — Лучший договор в моей жизни. Крепчайший.       — Договор неба с облаками, — краснолюд улыбнулся куда-то в пустоту, — как сказал бы Гоза. Идём, брат. Тебя ждёт последний в Махакаме ужин.

***

      В скромную трапезную не влезало даже треть Галереи, поэтому всех желающих отужинать с сейдхе и ведьмаком удовлетворить не получилось. Все, кто уже успел покушать, понуро в этом признались и перестали претендовать на застолье — разошлись кто по своим делам, кто сторожить любое движение гостей из соседних комнат.       Единственным неинтересовавшимся прощальным ужином был Чезаре — он с подносом укатил есть куда-то в одиночестве.       За целый день Лайка не успела надоесть хозяевам, и за места рядом с ней сражались особенно рьяно. Конфликты быстро разрешились, когда её посадили между Уго и Ладай, напротив ведьмака.       Марек оказался в окружении скульпторов — те охраняли «должок» от посягательств, а Коген расположился среди новых друзей из отдела Механик.       Болтали и смеялись больше, чем ели. Ведьмака с эльфийкой заваливали вопросами, а ответы слушали из набитых ртов, по крайней мере одного. Короткостриженная Лайка сидела в привычном своём сарафане, махала кусочком мяса на вилке и строила глазки всем желающим, кроме Марека.       После ужина Яр взял у местных поваров, по совместительству историков, счетоводов и резчиков, разрешение намудрить себе подобие эликсира — обезболивающее на базе Ласточки. Как только варево было поставлено остывать, сторожащие процесс скульпторы кухаря утащили.       Следующие полчаса ведьмак честно держал оборону перед навязчивыми предложениями обнажиться ради искусства, и эльфийка, которая скинула с себя платье, только войдя в мастерскую, не помогала. Марек всё-таки сдался — остался в одном исподнем, протезах и медальоне, тут же об этом пожалев.       — Так, это что?       — Где пресс? Где упругие формы?       — Чота я думал, ведьмаки потвёрже будут.       Особо смелый низушек ткнул живот Яра стеком. И без этого скованный под пристальным вниманием, Марек окончательно одеревенел, а цвета сделался чрезмерно для себя живого. Низушка треснуть по рукам не успел.       — Я сейчас обратно оденусь, мать вашу…       Скульпторы с художниками загалдели извинения. Кто-то поспешил на всякий случай утащить одежду гостей в соседнюю комнату.       — Посмотрю я на вашу твёрдость после двух лет в Туссенте, — заворчал ведьмак любимую с недавних пор отмазку на любой случай.       — Да ты и до Туссента был мягонький… Ай! Хи-хи! — Лайка получила в попу щипок.       — Ты не обижайся, Марёк, ты нам и таким нравишься.       — Мне даже очень. Есть, за что хватать.       — Да, горькая ведьмачья булочка.       — Где мой меч, блять, когда он так нужен.       — Точно не в штанах.       — ТУТ ХОЛОДНО.       Скульпторы, по мнению Марека в край оборзевшие, засмеялись. На самом деле, ведьмак им и правда нравился, и все это понимали. С большой любовью в глазах творцов лепились и вырезались на ведьмачьих миниатюрах шрамы. Кто-то даже перешёл с лепки героев на серию барельефов, перенося в малейших деталях объём рубцов и ожогов на глину.       Каждый нелюдь при этом по очереди интересовался, откуда у Яра тот или иной. А Марек оказался вдруг прирождённым драконо- и вампиро- борцем.       В обмен на эпические баллады, которые до Галереи почему-то дошли только сейчас, ведьмак слушал всё, что нелюди знают о ярчуках. Были это исключительно сказки с ярчуками-мудрецами и помощниками. Их персонажи то мелькали где-то фоном, успевая сообщить главному действующему лицу что-то бессмысленное, становящееся мудростью в будущем, то отвечали на просьбы о помощи тем, кто заслужил этого прошлыми или будущими делами, то сами бродили от героя к герою, подсобляя в любом деле, да как-то по-своему, с подвывертом. И ничего в этих сказках не было хотя бы отдалённо похожего на правду.       Наконец и Лайка удостоила Яра вниманием. Сложно было не удостоить, когда позировали они вместе. Позе ко второй ведьмака заболтали, он привык к температуре и раскрепостился, даже начал придумывать новые положения. Сломанная рука не сильно портила процесс, хоть художники на неё и ворчали. Марек даже смог подержать на живой руке эльфийку — она оказалась раза в три легче, чем на вид. А ещё раза в три холоднее, чем на память.       Нет, даже холод ушёл — тело её теперь вовсе температуры не имело. Медальон слабо дрогнул от эльфских касаний лишь раз, в позе номер четыре, оказавшись плотно сжатым в ладонях Лайки, которые держал Марек. Жизнь в её теле ведьмак не услышал даже на пятой позиции, когда лёг щекой на грудь.       Кто-то из низушков мечтательно вздохнул.       — А давайте я вам попозирую на месте Марька?       — Сначала пройди со мной огонь и воду, потеряй пару раз и найди, — промурчала Лайка, почёсывая ведьмака за отсутствующим ухом.       Так начались расспросы о совместной жизни ведьмака и эльфийки, но даже Лайка больше отшучивалась, чем врала. Под конец призналась, что очень устала. Усталости там ведьмак не слышал, но Лайка говорила и двигалась медленней, будто замедлялись процессы в организме, будто она затухала.       Только когда Марек начал клевать носом, а руки творцов «отваливаться», компания переместилась в «Бездельную»: широкую комнату в коврах, подушках и с печкой-камином (первым и последним, что увидел ведьмак в Галерее) прямо в центре. Бездельная вместила всех желающих, и кто-то ещё умудрялся шуршать по пергаменту перьями в полумраке, поглядывая на гостей. Под шуршания эти было приятно провалиться в сон. Кружка с анальгетиком выскользнула из ослабевших пальцев, но её вовремя подхватил кто-то и отставил.       Не успел ведьмак заснуть, его затормошили.       — …извини, Марек, прости, извини… — слышалось сквозь пелену. — Ну давай, вставай, Лайка хочет попрощаться.       — Фто…       — Она уже со всеми попрощалась, ты остался. Извини!       — Да щё ты изфиняешься…       — Так бужу! Нехорошо. Давай, подъём, она спешит и на улице ждёт. Позвали, говорит, её птички. Эльфо-чародейские дела какие-то. Ты знаешь, сказала.       — Знаю, — зевнул Марек.       Гоза проводил его до двери. Казалось, впервые они шли по этому коридору вечность назад, а было это всего лишь вчера. Вчера ли? Низушек протянул Мареку плащ.       — Ты это. Передай ей гладкого полёта и попутного ветра.       — Угу.       Затрещали механизмы. Дверь закрылась за ведьмаком, оставив наедине со свежестью ночного Махакама.