Венчание со Смертью

Как бы неразумно ни вели себя животные, человек всех неизмеримо превосходит своим безумием. Герман Мелвилл. Моби Дик.

Чонгук проснулся резко, дернувшись всем телом. Глотнул прохладного воздуха и задохнулся, закашлялся. Метавшееся в грудной клетке сердце оглушило стуком и тупой болью. В княжеских покоях было тихо. Полумрак. Лунный свет практически не попадал сюда. Чонгук лично позаботился о расположении своей спальни, чтобы будить его могли только слуги. Он встал с постели, чувствуя, как белоснежная сорочка прилипла к вспотевшей спине. Шатаясь, подошел к окну. Тяжелое дыхание осело на стекле, смазало вид на покрытые снегом крыши. Головная боль кипятила мозг. Чонгук боялся закрыть глаза и вновь увидеть этот кошмар. Новые сутки без сна могли вскоре окончательно свалить его с ног при подданных, лишить здоровья. Но бессонница не делала того, чего Чонгук желал больше всего на свете. Она не убивала, а лишь медленно сводила с ума. Шорох и тихий вздох со стороны княжеского ложе нисколько не взволновали Чонгука. Прислонившись лбом к холодному стеклу, он надеялся, что этот только что проснувшийся человек не станет его беспокоить. Одно лишь присутствие пробуждало в Чонгуке отвращение, а от запаха хотелось корчиться и плеваться каждую секунду. — Государь? — позвал звонкий женский голос, заставляя Чонгука поморщиться. Это не тот запах. Не тот голос. Не тот… — Вам опять не спится? — голос смягчился, стал томным, заигрывающим. — Позвольте Вашей супруге помочь Вам, государь. Это мой долг. Чонгук не ответил, сжимая кулаки. Головная боль отошла на второй план и уступила месту раздражению. Терпение лопалось медленно, но верно. С каждым словом этой женщины Чонгук готов был бить и ломать все, что попалось бы под руку. Он больше не мог спать с ней там, где… — Вам снова снился он? — вся мягкость пропала из её голоса, наружу вышло нетерпение и затаенная обида. Такая же горячая, как и закипающий чонгуков гнев. Государь медленно повернулся, чтобы увидеть, как его жена уверенно подошла к нему и сложила руки на груди. Ночь начала таять. Слабый свет просыпающегося неба явил Чонгуку красивое, нежное, румяное лицо молодой длинноволосой девушки. Первые четыре пуговицы её сорочки были расстёгнуты, обнажая ложбинку между небольших молочных грудей. Она была тонкой и прекрасной, доходила своему мужу до плеча. Любой мужчина не пожалел бы жизни, чтобы провести с ней долгую, ненасытную ночь. Чонгук обладал правом на все ночи с ней. Вот только она была ему костью в горле, ядом на кончике языка, пылью в глазах. — Вы не любите меня, — продолжала девушка, сердито сводя брови. Чонгук не находил это милым. Ему хотелось содрать кожу с лица напротив. — Я Ваша жена уже целый год, но Вы не прикасались ко мне ни разу! Подумайте о народе! Им нужен княжич — Ваш наследник. А что подумают при дворе о Вас? Обо мне? Чонгук прикрыл глаза, чувствуя назревающую внутреннюю бурю, способную уничтожить всё, что издаст хоть малейший звук. С появлением этой женщины в его жизни приступы лютого, едва контролируемого гнева участились настолько, что у государя дрожали руки от желания разодрать их в кровь. Ничего не ответив, Чонгук прошел мимо готовой разрыдаться от скопившейся злости жены, чтобы умыться и приступить к утренней молитве несколько раньше обычного. Она должна была немного успокоить его, ведь Бог — единственный, с кем желал говорить государь, с кем он засыпал и просыпался, перед кем был полностью открыт. Вдруг когда-нибудь он услышит его голос?.. Но не успел Чонгук пройти и пары шагов, его оглушил пронзительный девчачий визг. — Забудьте его наконец! — не выдержала княгиня. Она схватила несопротивляющегося мужа за руку и рывком, как могла, развернула к себе. Маленькое гладкое личико налилось краской, глаза засверкали гневом. Наконец-то она выпустила наружу настоящую себя. — Чем этот вымесок лучше меня? Сделать меня женой и заполучить моё приданое мечтал каждый! Каждый другой носил бы меня на руках! Но не Вы! Я родила бы Вам прекрасных и здоровых сыновей, а он не смог бы выносить даже девчушку! Горькие слёзы побежали по девичьим щекам, губы, обливающие мужа обвинениями, задрожали. Поглощённая своей обидой, она не заметила, как потемнели глаза Чонгука. А жизненный блеск, пусть и тусклый, померк в этой сгустившейся тьме. Где-то внутри послышался громкий треск. — И зачем только отец выдал меня за Вас! — продолжала княгиня, принимаясь колотить застывшего Чонгука по груди нежными ладошками. — Сгубил мою душу, мою жизнь! Сатана! Если бы это не понесло от Вас, и меня не было бы зде… Чонгук резко сжал хрупкие запястья и отстранил от себя. Девушка вскрикнула и сморщилась, утихомирилась вмиг. Взглянув мужу в лицо, побледнела и тут же покрылась холодным потом. Внутренняя сила, вибрациями исходящая от мужчины, стиснула её в стальных объятиях. Коленки затряслись, подогнулись. Прокололась. — Что ты сказала? — ровным голосом спросил Чонгук, но в повисшей тишине он был звоном в ушах молодой княгини. Голосом самой Смерти. — Я… я… — промямлила девушка, слабо пытаясь вырваться из каменной хватки, сгорбилась под давлением Чонгука, что ощущалось как тысяча золотых цепей на всём теле. Она ни на секунду не могла отвести взгляд от холодных красивых глаз её мужа, государя. Её карателя. — Он ждал дитя? — повторил Чонгук, крепче стискивая покрасневшие руки жены. Княгиня вскрикнула. Чонгук оскалился, зарычал. — Он ждал дитя, я тебя спрашиваю?! — Я не виновна, князь! — вновь разрыдалась девушка, падая на колени. Тонкое тело сотрясалось от слёз и ужаса, подступившего к горлу противной тошнотой. Всё её нутро сжалось, перекрутилось. Бешеное дыхание злого мужа обжигало её ладони. — Отец! Они сгубили его, не я! Молю тебя, пощади! Чонгук молчал, пристально разглядывая жену. Она была безобразна в своём состоянии. Покраснела моментально, опухла, словно плаксивый младенец. Течь из носа исчезала в правом уголке губ. Жалкая и беспомощная, княгиня билась в его руках, стирая нежные колени о дорогой ковёр. Животная жажда крови, когда-то сдерживаемся лишь одним и похороненная самим Чонгуком лишь ради одного, воскресла и вцепилась в бешеное сердце костлявыми пальцами. Дыхание Смерти опалило государевы уши, нашептало такую знакомую колыбельную. Князь ломано заулыбался. Но в этой улыбке не было ничего человеческого. Чонгук присел рядом с трясущейся женой. Отпустив одно посиневшее запястье, он вдруг погладил её по спутавшимся шёлковым волосам. Княгиня дернулась, в ужасе уставившись на мужа. Её зрачки метались от улыбки Чонгука до его дьявольских чёрных глаз. — Молодец, что рассказала, — прошептал Чонгук, ласково перебирая пряди. Перепуганное сознание девушки поверило в милость государя, но не утихомирило страх. Она замолкла, заставляя Чонгука улыбаться шире. — Я обязательно приду за ними. За ними всеми, слышишь меня? Княгиня кивнула, сжимая губы, потому что боялась рассказать что-то ещё. Отец предупреждал: если государь Чон вдруг узнает обо всём, она должна будет немедленно связаться с семьёй, чтобы они забрали её до того, как в княжеском доме начнётся хаос. И теперь воспалённый мозг девушки пытался ухватиться за любой шанс сбежать отсюда, спрятаться в тепле родительских рук и больше никогда не чувствовать густое дыхание мужа на своей щеке… Чонгук поднялся, заставляя подняться и жену. Не убирая горячей ладони с девичьей головы, он аккуратно повёл её к большой деревянной кровати с резными спинками. Он любил вырезанных снегирей, сидящих на причудливо изогнутых ветках с редкими листьями. Он гладил их тыльной стороной ладони и счастливо улыбался, глядя на Чонгука, который подарил эту кровать ему. Им. Княжеская улыбка дрогнула. — Государь, — нерешительно подала голос княгиня, с опаской посмотрев на Чонгука. Она всё ещё мелко дрожала, но, собрав в кулак истерику, пыталась задобрить мужа, убедить в своей невиновности. — Я готова рассказать Вам всё, что знаю, клянусь своей жизнью… — Не нужно, — покачал головой Чонгук, заглядывая ей в глаза. Улыбка медленно растаяла на его лице, оставляя после себя всепоглощающую пустоту. Государь крепко сжал чужие волосы в кулаке, заставляя девушку визгливо вскрикнуть снова, и запрокинул её голову назад. — Я лишь хочу последний раз услышать твой прекрасный крик. Княгиня успела только ахнуть, прежде чем грубая рука мужа со всей силы впечатала её носом в спинку кровати, тут же с хрустом ломая его. Княжеские покои сотряслись от женского крика, наполненного животным ужасом и безумной болью. Девушка упала на колени, забилась, неосторожно хватая себя за нос, и тут же закричала снова. Кровь, смешиваясь со слезами, хлынула ей прямо в рот, окрасила гладкий подбородок, въелась в тонкую ткань сорочки. Чонгук улыбнулся, чувствуя детский восторг и совершенно не обращая внимания на острые ногти, царапающие его запястье. Он не слышал голоса жены. Он не слышал ничего, кроме тихой колыбельной, что родилась где-то в его подсознании… Стиснув чужие волосы еще сильнее, князь снова впечатал красивое девичье лицо в гладкую поверхность деревянной спинки. Затем ещё раз, и ещё, и еще, оставляя вмятины на скулах, подбородке, лбу. Но девушка продолжала визжать, надрывая горло. Она ничего не соображала, ничего не видела, продолжая трястись, и инстинктивно пыталась вырваться. Закрывая лицо ладонями, тут же орала от боли. Блестящие волосы сыпались на пол, выскальзывая из княжеского кулака. Глухие стуки ударов, перекрываемые прерывистым ором, наполнились хлюпаньем. Чонгук колотил женой супружеское ложе, наблюдая, как пышные грудки резных снегирей окрашиваются кровью. В сознании князя птицы ожили, впитав в себя чужую жизнь, и взъерошили свои алые перья. Ему бы понравился этот цвет. Он давно хотел раскрасить эту кровать… Неосознанно повернув чужую голову, князь обрушил её на деревянный угол. С хрустом височной кости затих и голос, исцарапанные красные руки безвольно повисли, со стуком ударившись о кровать. Тишина привела Чонгука в реальность. Он остановился, ощутив тяжесть чужого тела, ноющую боль в мышцах напряжённой руки и пульсирующие царапины на коже: в порыве безумства княгиня хватала его за всё, что только попадалось под её трясущиеся руки. Слегка наклонившись, государь взглянул на кровавое месиво, оставшееся после необычайно красивого по человеческим меркам лица его жены. Опьяняющий восторг пропал, уступив место всепоглощающему спокойствию, которого он не чувствовал с того самого дня, когда потерял его источник. Чонгук выпрямился и разжал кулак, позволив телу рухнуть на напитавшийся кровью ковер. Обернувшись, он снова взглянул в окно и разглядел там верхушки многочисленных домов его народа. Раннее утро. Самое время помолиться.