Шрам и татуха

Судьба вновь не оставила Шраму с Меченым иного выхода, кроме как в очередной бессчётный раз, не стесняя эмоций, одарить её всеми надлежащими любезностями. Ведь она, хитрюга, в очередное и приевшееся, как вечно хмурая кровля неба над головой, настырное опять, не щадя сил и не считаясь с потерями, загнала их обоих в очередной глухой безвыходный угол, что обязывался стать для них роковым. Затхлая разрушенная арена со всех своих сторон заключала в безвыходную опалу, путь к отступлению висел в сознании несбыточной мечтой, а сверху толпами, неисчислимыми мириадами, бессчётными полчищами и армиями, всё больше и больше, обрушивались на них праведным гневом Зоны сотни и тысячи разъярённых фантомов. Дымка от их вьющихся жидкой прозрачной желтизной духов по крупицам заплеталась в призрачный зловещий туман, который пускался в хоровод и в гору, точно торнадо, истошные их вскрики и взрыки сотрясали сознание рвущим череп псионическим гомоном, громким, оглушающим и кладбищенски-потусторонним, а их непобедимая призрачная армада неслась верной бесславной погибелью на двоих несчастных, забытых, но зашедших чересчур далеко, слишком близко к тайне, которой свет не знал и не должен был. Положение приходилось безвыходным, злой рок в который раз заливался гремящим злорадством сардоническим смехом. Выхода, как всегда, не было, и он, как всегда, наперекор всевластному и не терпящему пререкательств всему, находился: его, не щадя злобы и ярости, отчаянно и самозабвенно выгрызали тихо шепчущий смертью шрамов «Винторез» и исступлённо грохочущий своей трещоткой «калаш» Меченого.       Пружины магазинов выдавливали своё содержимое в раскалённые и голодные патронники так быстро, как могли, ударно-спусковой и возвратный механизмы задыхались, запыхивались, но продолжали исправно отправлять набегавшим призракам раскалённый свинец, а тела Шрама с Меченым, выдвинув сознанию неоспоримый импичмент, в миг молнии отдались штурвалу рефлексов и инстинктов. Под их проводом они вдвоём, прикрывая друг другу спины, методично и гневно вырезали непрерывным огнём чистое кольцо вокруг себя, которое разъярённые фантомы с трудом, понемногу, но, всё же, неуклонно сжимали, заливая арену жёлтой молочной мглой своих растерзанных шквалом пуль призрачных тел. Их адский инфернальный вой кипятком заливал ушные раковины, верно вышибал из головы завалявшиеся где-то на её дне остатки выгнанных мыслей, а гигантский колокол пси-излучения всё звенел и звенел в пространстве, всё громче, всё сильнее, и гудящее внутри у обоих сталкеров огромной трансформаторной батареей напряжение, крепчая от секунды к секунде, начинало пытать, мучить, заливать натянутые жгутами мышцы раскаляющейся болью.       Меченый со Шрамом хотели жить, хотели сквозь всякие тернии, ни смотря ни на что идти дальше к своей непонятной и всё ещё далёкой неясной цели, отказывались сдаваться и без сил ложиться прямо в лапы к кровожадному небытию. Они исправно, наповал хлестали по напиравшим фантомам свинцовой смертью и сотнями отправляли их в то потустороннее никуда, откуда они и вылезли, но слишком уж велико было их число, слишком сильны были их ничем неудержимая ярость и ненасытная жажда крови.       Огонь двух задыхавшихся в жаре огня оружий не в силах был совладать с их гонимой злобой Зоны ордой; они гибли, рассыпались сражёнными в тающий на глазах жёлтый прах, но продолжали переть и рваться, и им не находилось никакого конца. Во счёт сколько-то неизвестных единиц потерявшего свой привычный монотонный ход времени они прижали сталкера и наёмника к покосившейся бетонно-грунтовой стене. Оба уже, не смотря на весь свой боевой раж, на сохранённое до талого конца хладнокровие, начали, точно губка пенистой влагой, неукротимо пропитываться звенящим громоздким отчаяньем и едва ли не бьющей в трезвон паникой. Клыки и когти ревущих тварей кромсали пропахший смертью воздух уже в считанных сантиметрах от их перекошенных лиц, слюни брызгали прямо в глаза, а магазины, живительные стальные короба, что всё ещё не давали им умереть, далеко ведь не были бесконечны.       Шрам с Меченым должны были погибнуть, это было неизбежно. Так же, как-то, что сокрытое пеленой туч солнце завтра взойдёт на востоке, а упадёт за горизонт на западе. В конце концов, твари бы преодолели их отчаянный и лихорадочный огонь, задушили бы его своей нескончаемой ментальной массой, точно удав захудалого кролика, и покромсали бы их обоих в фарш на котлеты для ждущей своего триумфального пиршества Зоны. Они стали бы для неё самым любимым и желанным блюдом, экзотическим деликатесом, что сластил бы язык стократ сильнее любого иного человечьего блюда на её длинном и нескончаемом, как автотрасса в пустыне, шведском столе. И ведь это даже почти случилось: армады красноглазых кровососов, снорков, кабанов и визжащих плотей, тучи мелких и всепожирающих, как саранча, тушканов и тех самых муравьёв-мутантов, окружили бы и набросились несокрушимой волной толпы на прижатых к стене строптивых гадких людишек, которых они загоняли с таким упорством и окрыляющим исступлением, с потерями, от которых жёлтая дымчатая мгла унесённых призрачных существ в лёгкую заточила бы в себя весь рыжий лес до самого последнего кустика, кабы в самый последний, пороговый для них для всех миг всё сущее не пронизала бы ослепляющая кристальной и девственной белоснежностью вспышка, коей в пору было бы стать последним светом в жизнях тысяч мирных горожан, чьим судьбам пробил бы страшный судный час десятком килограммов урана. Белизна залила всё вокруг, избавила от звуков, от ощущений и чувств, от страха, боли, от неминуемой жирной точки бесповоротного конца, оставив только смятое в фантик «Я» внутри головы. Так она сколько-то продержалась, затем, спустя время — какое, неясно, — позволила слуху распознать откуда-то взявшийся и медленно растущий в звучании тонкий писк. Он становился громче, ещё громче, а потом вдруг вернулась безо всяких предупреждений старина-гравитация и резко задала вестибулярному аппарату капитальной взбучки. Земля под ногами адски задёргалась, задребезжала, как холодец в агонии, довершая и без того объявшее разум смятение до каких-то уж совсем демонических величин. Ноги задёргались соломинками в стакане из-под коктейля, а мир со всеми концами отдался силе Кориолиса.       Так метание мира с ног на голову отгремело ещё каких-то невообразимо на сей раз быстрых секунд, после чего шёлковая молочная прядь начала рассасываться, делясь местом с другими палитрами гаммы красок, и её глухим громким махом довершил всеобъемлюще мощный хлопок, пробивший воздух сродни ударившей «карусели». Полотно сжатых век и «виньетку» глаз мигом заняли звёздные россыпи искорок-светлячков, планета резко оборвала своё вращение, словно упёршись в стену, но Шраму с Меченым каким-то неведомым дивным чудом удалось сохранить равновесие и, переборов тянувшее к траве головокружение, ровно укорениться на своих двоих. Руки их сжимали оружие до белизны в костяшках, лёгкие с жадностью разгорающегося костра всасывали прохладный и сырой лесной воздух, а сами они машинально встали так, будто со всех наличных сил противятся шквальному ветру.       Арены вокруг них уже не было. Не было осыпавшихся прахом прошлого балконов госпиталя, лезшей из всех щелей и трещин неудержимой силой природы земли, замурованных в неё тел, полчищ фантомов и их чёртовой жёлтой дымки. Сохранились только по какой-то непонятной причине парочка её элементов, таких как редкие горсти перемешанного с битой плиткой грунта, островки разбитого кафеля в серой пожухлой подстилке травы и парочка обломанных фрагментов балконных колонн. Вокруг же была самая обыкновенная большая лесная поляна, которую тот опоясывал, сверкая сквозь свой вечный мокрый туман разноцветными бликами аномалий. Гомон его хоровых голосов сейчас слышался тихим и вполне спокойным. Сталкер с наёмником заворожённо рыскали взглядом по его шеренгам рыжих деревьев, блаженно ощущая, как сердце, расслабляясь, сбавляет набравший в пылу схватки ритм, как исходящий из тела сквозь одежду жар проигрывает битву пятнадцати влажным градусам, мышцы с вожделением сбрасывают напряжение, и всё ещё ожидают притаившейся где-то в спокойной округе опасности, не веря ещё до конца в поразительное то, что госпиталь спас их от смерти. Такой вот аномальной метафорой выполнил, собственно, то, для чего и был когда-то возведён.       Наступившее размеренное безмятежье успокаивало, приводило в тонус. Тишина после боя с призраками звучала ангельской лирой.       Всё это опять ввергало в неясность, непонимание, смятение. Их двоих словно опять, в который бессчётный раз, одурачили, посмеялись над их самоотверженной и отчаянной борьбой, подарив неожиданное спасение в самый последний момент. Это злило, даже начинало откровенно бесить. Зона в который раз безо всякого стыда и тени совести поглумилась над ними, будто хлебом её не корми, а дай выставить их обоих забавными и потешными болванчиками вшивой компьютерной игрушки. Не хватало лишь дополнить видимую их глазами картину мира красной лентой шкалы здоровья в нижнем правом её углу, изображением оружия и счётчиком патронов над ним, какой-нибудь захудалой миникартой в верхнем левом, а до кучи — отсалютовать их «перенесению» какой-нибудь коротенькой и въедающейся в мозг навязчивой мелодией пройденного уровня. В ответ на это хотелось стиснуть кулаки добела, с силой смежить зубы в несчастье и без того бедствующей эмали, орать и рычать, не жалея связок и в бесстрашии перед хрипотой, упасть на колени и начать с яростью раненого берсерка колотить мёртвую землю Зоны, но ведь это стало бы лишь бессильным криком души в звенящее безразличием никуда. Растворилось бы в бескрайнем океане аномальной энергии без следа, угасло бы в её дьявольском смехе, и апатия снова взяла верх над безрукой злобой. Выиграла схватку опять, в раз, счёт которого уже поглотили года.       Над лохматым веером рыжих крон севера зияли Генераторы. Пускали серой вышине свои синие бесконечные молнии, бредущие к ней измождённо и обречённо, словно колонна узников-смертников в стальных кандалах, а перед ними, точно горгульи на башнях заколдованного замка, грозно высились слабо видные из-за деревьев ломаные земляные арки, проделанные невесть когда невесть чем. До них было рукой подать. Нужно было лишь взять путь на строгий север, продвинуться к частоколу напичканных семенами смерти деревьев вечно хмурого задумчивого леса, после чего с каменно-твёрдой и непреклонной решимостью в сердце преодолеть и его, и собственные смутные чувства в горячем котле души.       Шрам с Меченым не спешили рваться туда со всех ног. После пройденного и оставленного за спиной их заточённая в кощееву шкатулку цель казалась слишком близкой для мыслей о её неприступности, смотрелась вполне податливой и той, что уже не сможет скрыться в вечно густых и сизых туманах чертовки-Зоны. Последний к ней рывок, воистину, мог стать самым трудным, каким зачастую и приходится последний бой, да и та же Зона отнюдь не дремала старушкой под пледом — здесь билось её сердце, её исток; но сил для новых волнений уже просто не было. Они и прежде не лились полноводной рекой, а уж после дикой суматохи последних дней, после долгого и мучительного осознания того, что их долгие пути в самом опасном месте на Земле привели их обоих лишь к разбитому корыту, после всех кульбитов злосчастной судьбы, они уже и не чтили нужным вообще появляться на свет.       Сознание у них обоих словно бы очистилось. В голове не возникало ни единой мысли; в ней, не встретив сопротивления, поселилась мёртвым штилем какая-то спокойная бестревожная пустота, что так и подталкивала их хоть немного передохнуть. Отстраниться хоть на несколько блаженных минут от всех тревог их кривого и колдобистого пути невесть куда и невесть зачем, и в коротком хрупком мгновенье мира насладиться вечным. Азами, анналами самой природы человеческого счастья — тонущей в безмятежье красе мира вокруг. Он был чертовски суров, смертельно опасен и непредсказуем, но сейчас, вроде как, поддался немо прошенной мольбе и не стремился отправить сталкера с наёмником прямым оплаченным рейсом дьяволу в пасть. По крайней мере, подавал вид. Смотревшиеся вокруг смурной печалью серо-чёрные кудри в перекрытом аномалиями куполе вышины, покачивавшиеся рыжими хохолками сосны на их односкатном фоне, тусклая и забитая невзгодами трава внизу, туманы, разноцветные всплески в них — всё это не оставляло рвано расстроенные фибры души безразличными, словно отражение в луже. Казалось, всё это и было немногим и незаменимым тем, что, кроме, конечно, водки, не давало Зоне и её смертям извести разум перманентными непрекращающимися ударами старушки-депрессии и идущего от неё отчаяния. — Генераторы там, — Шрам указал рукой на вившееся кверху зарево молний над лесом. — Вижу, — сказал Меченый. — Идём? — Он взглянул на Шрама тусклостью, победившей огонь в глазах. Во всём его виде и без монокля читались усталость и измотанность. — Успеем, — наёмник тоже был не лучшей формы. — Сейчас предлагаю взять паузу и сделать привал. Да и перекусить чего-нибудь не помешало б. — Добро, — Меченый тоже нуждался в передышке не меньше чем в воздухе и воде. — Ты давай первый, я постою на шухере. — Спасибо. Они вдвоём подобрались к примеченному на опушке скопищу валунов и расположились там. Сразу за ним рыжей грядой начинался лес, а по бокам протяжно сопели нахорохоренные от безделья стайки «воронок». Устланную серым покрывалом мёртвой травы плешь земли за спиной отгораживали два огромных булыжника, старых и непонятно откуда взявшихся, покрытых сединой мха, и Шрам занял место прямиком за ними, оседлав камень высотой в табуретку. Не ставя свой «Винторез» на предохранитель, положи его на колени, так, чтоб дульный срез смотрел своей холодной чернотой в сосновый частокол; после, свесив ранец вниз и оперев об свой импровизированный стул, выудил из его прорезиненного чрева банку тушёнки, затем — ложку, и, вскрыв консерву, начал спокойно, без армейской спешки, работать челюстями, смотря перед собой в пространную пустоту утихших мыслей. Меченый встал в паре метров от него, взял автомат наизготовку, будучи похожим на одинокого часового на вышке у пустынных болот Периметра, и начал медленно, внимательно всматриваясь, барражировать взглядом по безмятежным туманным далям, попутно прислушиваясь к заигравшей меланхолией мелодии струн души.       Поразительная гладь спокойствия вокруг всё ещё не собиралась на покой. Её пропитанное промозглой серостью безмятежье от мига к мигу всё больше казалось постановочной декорацией, искусной иллюзией пси-волн, которой сознание противилось до талого. Слишком много раз обманывала Зона, слишком излюбленным был этот её приём: видеться спокойной, тихой, вальяжной; внушить гипнозом слепую ортодоксальную веру в своё мнимое миролюбие, а потом безо всякой печали напасть со спины. Шрам с Меченым всё время держали это в голове — иначе б давно уже погибли, как и бессчётные сотни других. Их было уже не так просто провести. Для этого нужны были недюжинная смекалка, ум, мастерство играть душами, воля указывать самой судьбе, бесстрашно дерзить событиям и законам, и Зона всё это, без сомнений, могла. Оттого и всё тяжелее становилось от её коварного молчания, всё больше брали верх паранойя и подозрение. Вокруг лишь потрескивали и поскрипывали далёкие в туманах аномалии, шли немыми грядами очереди серых туч в вечно хмуром небе; неприметной шла по пятам тень смерти, умело прячась в небытие за плечами и терпеливо выжидая своего рокового свистка.       В окружении этой давящей свинцом серости Шрам медленно, но верно опорожнил банку, выгребя из неё всё съестное, и вышвырнул в сторону. Затем подвёлся, схватил в ладони свою бесшумную винтовку, и они с Меченым поменялись. Сталкер уселся на тот же камень, извлёк из своих запасов консерву, чуть более плоскую и широкую, нежели ту, что накормила наёмника, поел с тем же словесным штилем, и они вдвоём продолжили путь. Нырнули в посадку уже едва ли не родного, приевшегося леса, вновь под тенистую темень рыжего убранства его покорных безропотных сосен, под волны его задумчивого гипнотического хора непонятных голосов, и пошли по нему вперёд, прорубая себе путь через аномалии и призрачно-бледные туманы, как ледокол прорубает льды. Вокруг не было слышно ни единого животного писка, ни рыка, ни визга, ни шума копыт или лап, впивавшихся в опавший наземь рыжий настил. Шумели только подошвы их берц, отмеряя новый шаг вслед ушедшему, да бродил из ниоткуда в никуда неприкаянной тенью мерный рокочущий скрип усталых древесных стволов. Не было сейчас в лесу ни одного мутанта, ни одной твари, ни большой, ни маленькой, не было даже ни комаров, ни жуков, ни муравьёв, возможно, даже микробов; и не слышалось, даже хоть мельком или издали, никакого карканья ворон, вечных и неизменно-преданных спутниц леса, что ходили с ним всегда и всюду. Даже аномалии — и те попадались всё реже, светили и шумели всё меньше и застенчивее, будто шли Шрам с Меченым не к самому центру Зоны, не подбирались двумя лисами прямиком к её бьющему синими молниями сердцу, а, наоборот, оставляли её, покидали, удаляясь за Периметр в порыве жестокого морока наивной надежды на новую жизнь.       Всё больший реванш возмездия брала радиация. Её пятна, как сорняки на грядках, начинали разрастаться всё шире, заставляя путников вилять меж ними, ища проход, и рентгены давали всё больших оборотов. Дозиметр, как и прочая электроника в этих забытых краях, работал здесь плохо, барахлил, неспособный помочь и бившийся в жаре помех.       Так Шрам с Меченым шли всё дальше и дальше, глубже в дикий аномальный лес, в котором жизнь, бившись спартанцем, неукротимо и на последних бренных издыханиях проигрывала войну несправедливо могущественным и вседозволенным рентгенам, которые нещадно губили и умерщвляли Зону ещё с самого её девственного начала, с аварии на атомной станции в восемьдесят шестом году. Шаг за шагом разбредались эхом хруста в хвойной пустоте, набухали мысли в такт тяжелеющим тучам в объятых свинцом небесах, и так, в этом немом измождённом унынии, в безутешных рыданиях хромой судьбы, путь вывел сталкера с наёмником к Генераторам. Они торчали из земли адским и странным порочным кругом по средине большого, лысого и выжженного пустыря в окружении огромных и поразительно ровных рытвин в земле, которые, начиная возвышаться над ней, переходили в утончающиеся иглы инфернального вида арок, рождавших в голове леденящий нутро образ рёбер слоновьего кладбища. По дну из земляных борозд, наполняя воздух тяжёлым низким гудением, сновали резвящиеся друг с другом подвижные гравитационные аномалии. Меж них были только пожухлая в бездыханную бурую щетину трава, редкие скелеты кустарников и провонявшая смертью пустынность.       Шрам с Меченым упали ниц за пригорком у дерева, стоявшего отважным авангардистом на рубеже леса. Здесь его исполненные покорного безмолвия рыжие подданные чертили границу своих усеянных оборванными судьбами владений, преклоняясь перед священным и неприкосновенным для них Началом Зоны. Её пульсирующим истоком неизведанного, бьющимся и бьющимся горизонтной далью непостижимого сердцем. Генераторы выглядели большими, непонятными и странными, загадочными, даже какими-то инопланетными; смотрелись старыми, покосившимися, ветхими, покрытыми ржавчиной и присыпанными какой-то бурой коростой, воплощая собой образ беспомощности творений рук человеческих перед стихией природы, но, не смотря ни на что, одним только видом себя вызывали непонятное и неудержимое чувство благоговейного трепетания перед видом нечта настолько легендарного и сакрального, совершенной недостижимости простому двуногому смертному Олимпа, обиталища богов, от которого сознание неволей приходило в малопонятный, и от этого лишь ещё более блаженный детский восторг. Не влезала даже в черепную коробку простая мысль, что вот он — самый центр Зоны, место, где она родилась и выросла, где неизвестные человечеству силы подарили миру, возможно, самое страшное и непонятное, что ему доводилось знать.       Наёмник приподнялся на локтях, вооружился биноклем и, работая пальцем по ролику резкости меж двух окуляров, начал всматриваться в плывущую туманной синей мутью даль. После дал прибор Меченому и сказал взглянуть. Тот взял в руки бинокль, пристроил к прищуренным глазам, и видавшая лучшие, но бесповоротно утёкшие в слив прошлого времена оптика показала ему выцепленный ею из восьмисотметровой миниатюры комплекс каких-то построек в стороне от кольца Генераторов. Он был небольшим, серым, ограждён ветхим бетонным забором, плиты которого во многих местах косились в стороны и крошились печеньем, словно зубы ворчливого старика; по бокам от него буяли во влажной прохладной идиллии высокие и поросшие «жгучим пухом» заросли, окружённые бугристыми лысыми дубами-мутантами, напоминавшими изуродованных Зоной баобабов. Меж них сверкали вспышками и светили волнившимися в воздухе вереницами бус шарами несколько аномалий, а в стороне возвышалась над лесом укутанной в вечно серую пелену легендой немая и гротескно-величественная громада ЧАЭС. — Вышки видишь? — тихо спросил Шрам. Меченый ещё раз провёл пристальным взглядом по нескольким деревянным вышкам, стоявшим стражами по периметру бетонной ограды. Под их косыми свесами несли вахту вооружённые гаусс-пушками люди. — Вижу. — Там пять «монолитовских» снайперов. Вооружены они сам видишь чем. Меткости этим ребятам не занимать, так что им на глаза лучше не попадаться. На территории комплекса — ещё несколько фанатиков. Все из «Кристалла». — И что будем делать? — Меченый опустил бинокль и посмотрел на наёмника. — Придётся раздать им по билету в Ад. Эти здания — вход в бункер управления Генераторами. Нам по любому туда. Подберёмся ближе, и я сниму снайперов. Ты под шумок проберёшься туда и вынесешь тех, кто остался. Их не должно быть больше нескольких человек. Будет трудно, но по-другому никак. Справишься? — А ты? — Меченого отчего-то отнюдь не радовала перспектива видеть Шрамам живым в последний раз. То ли действительно привязался к нему нитками чувств давящейся от смеха судьбы, то ли не внушала оптимизма возможность остаться со здешними чёртовыми рогами один на один. Непонятно. Да и он сам, откровенно, считал, что под дубовую крышку ему ещё рановато. — Чёрт его знает, — пожал плечами Шрам. Он был честен к себе, к Меченому, к доле и к будущему. Не мог сказать, выгорит ли очередная задуманная им авантюра, или даже такая, казалось бы, элементарная вещь, как парочка хороших снайперских выстрелов, пара шепчущих пороховой гарью жирных точек во чьих-то заковыристых жизненных путях. Он просто, как и всегда прежде, с решимостью, твердолобо шёл вперёд, размахивая красным полотном перед смертями и невзгодами, и не хотел ничего наперёд загадывать или обещать. Не желал больше врать самому себе и утешаться наивной самонадеянностью, с которой его тернистая жизненная колея давно бы окончилась тупиком в сырой земле. — Но приложу все силы, что есть. Что ещё остались. — Я тоже постараюсь не подвести, — пообещал Меченый, уже едва ли не физически чувствуя пробравшую их обоих до кости отрешённую апатию и серое безразличие ко всему на свете. — Ну, чего тогда время терять? Пошли. Всё стало просто и понятно. В той точке, в которой сейчас были сталкер с наёмником, не осталось уже никакого места сомнениям и угрызениям логики, здравого смысла или каких-то догм и принципов. Слишком тесен стал срез выбранного ими обоими пути для чего-то разумно осмысленного и вообще каких бы то ни было рассуждений. Остались лишь пара шагов к заветной цели и проложенные к ней рельсы. Они рассыпались от ржавчины и ветхости, бежали вперёд двумя кривыми змейками; шпалы под ними чернели от влаги и гнили, и с них некуда было деться. Мерным градом отстука звенели в пространстве бегущие по ним колёса, а уже совсем скоро поджидал за углом грядущего скрип тормозных колодок. Там был либо он, либо вечная тишина забвения.       Они оба не единожды бывали в подобной ситуации. Знали, что чувствовать и ощущать, чего бояться, и бредущий след в след злопамятной тенью прошлого опыт, хотел того или нет, озарял своим слепящим светом путь дальше. Шраму в голову болью натёртой мозоли лезли эстакады исцарапанных пулями теплотрасс, звучал в черепе инфернальным громогласным эхом электрический треск гаусс-пушки, натужно оттягивавшей руки, гремела в нём невозможно громкая адская канонада боя, охватившего вокруг всё, до чего только мог дотянуться притуплённый терзавшим небо красным заревом взгляд. Меченому в разум сшибавшими с толку флешбэками врывались бесконечные бетонные извилины залитого радиацией Саркофага, его плющащий сознание зов Монолита, протяжный, навязчивый, сводящий с ума, невыносимый, и, в то же время, такой манящий, волшебный и желанный, такой силой тянущий к себе, тянущий отказаться от всего бренного и порочного в этом чёртовом мире и обраться к Истинной Вере, ко Свету, к Великому Монолиту. Им обоим являлись, как наяву, толпы, тучи, бесконечные орды свихнувшихся вконец фанатиков, пачками уносящих с собой в не вырытые могилы свою веру в свой священный незыблемый Идол, который обязательно примет их, страдальцев, после смерти и сполна воздаст им за непогрешимую службу и щенячью преданность.       И тем не менее, они шли вперёд. Битые, калеченные, но уже неостановимые ничем. Разбившись по одному и уйдя в разные стороны по бокам напичканной гравиконцентратами рытвины, передали штурвалы в своих головах управлению годами и кровью точёным опыту и навыкам, которые сияющей путеводной звездой языческих богов войны понесли их в бой. Они виляли ужами в складках истерзанной силой Зоны местности, сминали локтями и животами отрешённую и обездоленную на веки вечные траву, шумя, сопя, вгрызались зрением в нарочито выпучившее своё серое безразличие окружение и тик за тиком неслышных вселенских часов приближаясь к захудалому и осыпавшемуся комплексу входа в подземную лабораторию. Миновали громады Генераторов, рядом с которыми, сливаясь в резонирующую какофонию с шумом синих молний, лилось в вечность дробящим разум писком пси-излучение, в густой желтизне которого чем-то отдалённым и едва различимым, похожим на крики грешников в высоких сводах адовых пещер, бонгом било по черепу голосами страдальческого ужаса. Даже в пространстве им под стать мелькали ломаными помехами силуэты каких-то подозрительно гражданских, веявших забытым призраком жизни за Периметром, фантомов. За ними «стезя возмездия» уходила в сторону, сворачивая в прямом направлении упрятанных за семью печатями зоновских закромов зданий комплекса, и идти к ним ближе стало легче: теперь к защите от колких и истовых взглядов фанатиков, дополняя парой умение и проворство загнанной в угол мыши, подключились чахлые заросли и широкие спины мутировавших бугристых дубов. Их защита придала уверенности, подсластила пропитавшийся насквозь горьким дёгтем ход событий, ход продолжавшейся борьбы, но облегчению всё ещё не было места под солнцем — сталкер с наёмником прекрасно об этом знали. Первый умелым неслышным диверсантом нырнул в хитросплетение мёртвых кустов и исчез там, тихой, как яд, смертью подкрадываясь к ничего не ждавшим в здешнем вечном затишье сектантам, а второй, такой же невидной и незаметной тенью, выискал себе позицию для первого выстрела и прильнул к зоркому, точно соколиный глаз, прицелу своей бесшумной винтовки. В его перекрестье чётко, как под лучом прожектора беззвёздной ночью, очутился «монолитовец» с гаусс-пушкой наперевес. Она крепко и доселе всё ещё мирно покоилась у него в руках, ожидая часа подкосить врага во славу Монолита, а он сам медленно водил заточённой в шлем головой из стороны в сторону, монотонно и неустанно, словно механическая машина, сканируя взглядом тонущие в дымке тумана окрестности со своего деревянного пьедестала.       Вряд ли хоть единому сталкеру в Зоне было известно, что творится у «монолитовцев» в голове. Какие в ней мелькают мысли, какова их глубина, смыслы, да и были ли они вообще, или же всем, отягощавшим их обтянутые лоснящейся бледной кожей черепа, приходились лишь слепое обожание их покоящегося в Саркофаге Бога и незыблемая перманентная готовность с искренним трепетом исполнить любую его прихоть. Впрочем, узнанным этому быть суждено в ином месте и иной час — ведь всё то ментальное, что скрывалось в голове этого фанатика на вышке, было вышиблено из неё девятимиллиметровой пулей вместе с её вполне осязаемыми кровью, ошмётками мозга и осколками затылочной костной пластины. Защитный шлем не позволил им по-голливудски окатить алым трухлявые доски — «монолитовец» прозаично и безэффектно, даже сказать обыденно тряхнул внезапно продырявленной головой, осел обмякшим телом на ограду, а его обвитая жёлтыми проводами «боевая подруга» с глухим грохотом упала на пол. Его коллеги по вере, как и любые прочие бы люди на их месте, не менее секунды прокручивали в своих накомпостированных мозгах увиденную смерть соклановца, точно фарш в мясорубке, и сразу после вполне закономерно засуетились, замельтешились с раскалённой благородной яростью и кричащей во всех до последнего метрах кишок жажде нанизать голову неведомого обидчика на мангальное вертело. Прочие снайперы тотчас припали щеками к прикладам, возбуждённо выискивая неведомого оппонента по цеху в окружавшем со всех сторон разнотравье, вот только главный их в этом, помимо собственных зрачков, помощник, он же инфракрасный сканер набитого электроникой, как пугало соломой, «глаза» гаусс-винтовки, свои функции в такой интимной близости с истоком аномальной энергии выполнял крайне неохотно. «Монолитовцам» осталось лишь довериться остроте своего зрения, и тут их позиции на вышках не могли предложить им больше верёвочной петли: Шрам прятался в шедшей до самого горизонта куче-мале зелёных и серо-бурых клякс, в траве и кивавших ленивому ветру кустах, за холмами и горбами, в густых, как борода пирата, зарослях, а фанатики как на ладони зияли в серых кудрях неба на своих дощатых и похожих оттого на гробы вышках подобно огонькам папирос в кровожадно-хищной камере тепловизора. Так, каким-то очередным и безучётным мигом позже неслышная свинцовая смерть унесла в своё тёмное беспросветное царство вечного забвения ещё одного снайпера, а спустя минуту, которую наёмник отдал смене позиции, третьего. После бесконечно долго царившее здесь спокойствие мерно катившихся из секунды в секунду звуков, проводимых в небытие времени неумолкаемым треском генераторных молний, разверзла трещотка автоматных стволов. Один из них лаял и лаял, рассыпая смерть маковыми семенами и задерживая своё ярое дыхание лишь в мучительном ожидании того, как в патронник вопьётся новая очередь острых и холодных, как иглы, патронов, а остальные один за другим захлёбывались, словно незваные гости Атлантики в ледяной и суровой солёной воде. Меченый не встретил на своём пути никого. Ни патрульных отрядов, ни разведчиков, ни даже терпеливо и безропотно ждавших своей чарки любимого Зоной коктейля крови и боли растяжек в кустах. Сектанты сидели за своим бетонным забором совершенно безвылазно, опально, словно окружённые армией незримого врага, отрешённо и отчуждённо, будто скованные звонкими цепями по рукам и ногам. Ими помыкало то ли отчаяние, то ли страх, может, серая безразличность усталости от всего, и смерть пришла к ним карой Монолита из этой непроглядной для них чёрной стены за крошащейся от влаги и времени границей ими познаваемого. Не терпя ошибок, она в очередной раз напомнила погубленным ею же самою душам о том, что одной лишь глухой и пропитанной дрожью окопной обороной войны не выиграть, и это стало последним уроком в их необратимо оборвавшихся на веки жизнях.       Дальше пробежали галопом несколько кровавых и потных минут, после которых последний из бившихся до бесславного и бессмысленного конца «монолитовцев» сражённым упал наземь, а оставшихся снайперов на вышках в суматошной спешке покидали последние градусы жизненной теплоты. Усталый и давно изживший всё, что ему когда-то было дано, асфальт под ногами с вальяжным спокойствием выпивал своими трещинами залившую его алую кровь, становясь холстом для всё новых и новых росписей смерти. Её начавшемуся здесь пиршеству тяготившей душу мелодией вечности подыгрывала вернувшаяся из тени кулис тишина, под поющие духом холодного ветра струны которой девушки-валькирии уносили сложивших головы фанатиков к их священному Монолиту, в его вожделенный и сияющий синими лучами прекрасного космического далёка обитель, врата которого теперь перед ними открыты. Распахнуты настежь, пуская их к своему загробному счастью, к покою звенящей бесконечности. И они шли туда, радостно возвышались на огромных и белых крыльях скандинавских воительниц, навсегда забывая бренное и несчастное бытие на проклятой аномальной земле, а Меченый по-прежнему стоял на ней живым и победившим, со стеклянной пустотой во взгляде завидуя обрушившемуся на них его руками счастью. Вокруг были грязь, кровь и боль, немое молчание вездесущей тишины, которой, как всегда, нечего было сказать, да и внутри было то же самое. Съедала апатия, съедала усталость от такой жизни, от суматохи, обмана, от Зоны; и ничего, как и обычно, не оставалось иного, кроме как воткнуть в автомат новый рожок, передёрнуть затвор, пустив гулять пространством гулкий лязг, и продолжить свой выложенный кирпичом перманентной вендетты путь к давно и железно намеченной цели, ведь кроме неё не было больше ничего в этой загубленной жизни. Ни верных друзей, ни страстной искренней любви, ни светлого, как восход, будущего, ни даже тоненького фитилька надежды на него. Осталась лишь отдавившая плечи докрасна грусть прошлого, боль прожитых и невозвратимых уже ошибок, досада сделанных выборов, серая спокойная горечь и обезоруживающее понимание того, что ведь ничего уже не вернёшь. Нужно было лишь попытаться понять, смириться, и продолжить вперёд гулкий топот шага поношенных солдатских берц.       В этот момент наполнявшее воздух беззвучие внезапно прорезал донёсшийся из-за ржавых покошенных ворот голос: — Меченый! — позвал он. — Ты жив? — Жив, — сталкер ответил тише и менее твёрдо, чем хотел, но Шрам его услыхал. — Цел? — наёмник вышел из-за осунувшихся створок и, глядя на Меченого, подошёл. Выглядел тот похожим на чучело зомби из коллекций «долговских» зверобоев, но серьёзные увечья в бою его, похоже, не настигли. На торсе комбинезона сквозь грязь и налипшие на неё рыжие иголки виднелись только пара серебристых пробоин от пуль, а глаза на хмуром серьёзном лице всё ещё искрили тухнущим угольком от полымя боевого ража. — Да, — ответил Меченый, — ты, вижу, тоже, вроде, не пострадал? — Сталкер не смог скрыть проскользнувшую нотку облегчения, да и, по правде, не сильно хотел. — Пронесло. Между обоими навязчивой и смущающей невидимкой прошла секундная пауза. — Что теперь? — Теперь — в бункер, — объявил наёмник и указал рукой на привычный уже глазу бронированный шлюз, вмурованный в серую стену бетонной коробки центрального здания. — Хрен знает, что там будет, но… Забавно даже как-то. За этой чёртовой дверью — самая страшная и секретная тайна всей Зоны, а я и не чувствую ничего такого особенного. Может, просто старею?.. И снова, в который невольный раз укрытая бороздами неумолимого времени страдальческая душа поскальзывается и с бьющим эхом криком срывается на несколько мимолётных и неизбежных секунд в чернеющую своей жестокой бесконечностью пропасть ранящей всё человечное внутри предательской рефлексии. Пускается в тяжкие думы о её осточертевшей, не знавшей дна бездны и непреклонных обвинений, безрезультатных и болезненных копаний в себе, от которых не было ни укрытий, ни защиты. Опять жаждет, как воды в знойных песках пустыни, ответов, которые негде искать. Правда, дальнейшей экспансии её упирающих пистолет в висок нарративов помешал нарушивший тишь стон откуда-то сбоку. Жалобный и обессиленный, но доверху исполненный страшной обидой и вопиющей яростью. Издавал его измазанный грязью и кровью с ног до ушей «монолитовец», корчащийся в агонии дёрганных судорог и тщетных потугах повернуться к Шраму с Меченым в нескольких метрах от него.       Сталкер молча выхватил из кобуры пистолет и сделал шаг в его направлении, но его пресёк схвативший за плечо Шрам. — Стой, — сказал он. — Давай-ка лучше издалека. — Точно… — Меченый едва не хлопнул себя по лбу. Он взял «Форт» в обе руки, выстроил три точки прицеливания по прямой линии к голове недобитого фанатика и спустил курок. Громыхнул выстрел, и пуля вышибла сектанту мозги на асфальт. Его обмякшая рука обезволевшей свалилась на землю, отчего ладонь неволей выпустила из пальцев щетинившуюся осколочными квадратиками «лимонку». — До чего же они, всё-таки, ебанутые, — пистолет Меченого неслышно испускал дулом вьющийся струйками в низкое небо сизый дымок, нёсший пороховой гарью, и абсолютно то же самое можно было сказать про его взбитые, как сливки, нервы.       Вокруг не осталось ничего, что могло бы встать между ними обоими и преграждавшей путь к заветной правде дверью, поэтому они без промедлений подобрались к ней, пока удачная для них тихая парадигма устоявшегося штиля не была вновь расшиблена вдребезги огромной многотонной кувалдой Зоны, как это бывало уже далеко не один раз. На стене слева от покрытой разводами ржавых слёз броневой створки обнаружилась пожёванная медленным, но неутомимым временем сенсорная панель сканера отпечатка пальца. Её покрытый растрескавшимся броневым стеклом экран, казалось, немо смеялся сталкеру с наёмником прямо в лицо своей гордой и нахальной неприступностью. — Вот срань! — сдавленной в глотке досадой прошипел Меченый, злостно поджав губы во взгляде на задавшую задачку преграду. — Не видел раньше такой херни. Что ж с ней делать, зараза?.. — Зачастил ты с подобными вопросами, Меченый, — заявил Шрам, стоя рядом. — Даже слишком. Делать будем то же, что и всегда: включать смекалку и действовать экспромтом. С этими словами он подошёл к на сей раз уже действительно бездыханному телу добитого Меченым фанатика, склонился над ним, вытащил из ножен свой боевой клинок и отсёк им указательный палец убитого. Пара секунд противного хруста и влажного чавканья, после которых отделённый от трупа обрубок оказался у Шрама в его вполне целых и полносчётных руках. Стянув с него остаток перчатки, наёмник вернулся к панели и приложил к ней подушечку добытого «трофея». Считав отпечаток, та одобрительно пискнула, загорелась зелёным, и скрытые под толстой стальной кожей двери древние механизмы, разбавляя гамму звуков натужным скрипом и бьющим по ушам скрежетом, лениво пришли в движение. — Хорошо, остыть не успел, — нутро расплывшегося в ухмылке Шрама хлещущей брызгами волной затопило самодовольство. Оно щедро окатило и стоявшего рядом Меченого, невольно впечатлённого смекалкой напарника. Длилась чуть оживившая угасающие чувства обоих радость, правда, недолго: спустя пару пролетевших мигом секунд электронная система на побитом дисплее мигнула ещё раз, а шуршание шестерён внутри герметичного шлюза делось туда же, где давно уже мёртвыми покоились надежды на высшую справедливость. Экран с кокетливой издёвкой моргал вертикальной чёрточкой, требуя пройти второй этап аутентификации — ввести цифровой пароль. Губы у обоих тотчас вытянулись в два узких бледных штриха. — Твою мать! — сдавленно гаркнул Шрам, которому его короткое, но такое окрылявшее самодовольство теперь впилось пикой в душу. Меченый же молча заслонил собой панель ввода и набрал на её пожухлых от старости кнопках четыре единицы. Экран недовольно пискнул и мигнул угрожающе-красным. — Ты серьёзно? — раздражённо спросил наёмник, впившись взглядом в компаньона. — А есть варианты? — тот вновь уставился на поле ввода и опробовал число «1986». Система опять ответила отказом. Меченый, исполнившись родившимся от второй неудачи азартом, подгонявшим вперёд, с непреклонной решимостью попробовал ещё раз, и теперь воля пришедшего в голову случая, ошарашив громом средь ясного неба, с торицей оправдала ожидание: на дисплее засветилось дружелюбное зелёное добро и броневой шлюз со скрипом отворился. За его толстой металлической тушей на Шрама с Меченым молчаливой и коварно-зловещей чёрной пустотой уставились проглатывавшая одну за одной ступеньки лестницы безлюдная и голодная темнота.