Шрам и татуха

В залитой киселём тьмы неизвестности по ту сторону гермодвери, обеспеченная скрипом закостенелых ржавчиной петель и скупой горстью чахлого, тусклого света, обескровленного до трагичного предела после битвы со свинцовыми ордами облаков, обнаружилась нырявшая в очередные подземные гиблые дебри лестница. Свод туннеля над ней не хвастал простором пространства, сырел, мок, шёл росписями трещин и родимыми пятнами не знавшего здесь горя грибка, а обгрызенные тяжкой долей времени ступеньки, похожие на засохшее и истлевшее от старости печенье, служили отчизной серой тоске, тихой немой печали, неотвратимому, неизлечимому уже ничем запустению. Серому и вездесущему забвению-небытию, давно ставшему судьбой десяткам и сотням таких же лестниц-ступенек на всех, вроде бы, небольших, но так же точно необъятных просторах Зоны. Таких много было в Припяти, в Лиманске, Чернобыле, в покинутых и забытых навсегда городах, ставших пристанищем для разгула разрухи и энтропии, пожиравших всё человеческое, всё, что создано руками разума. Оттого они и стали домом тоске, обиде за не свершённое и не достигнутое, за проваленные надежды и мечты; домом для мучительного угасания всего лучшего, для полнящей всё вокруг бесчувственной и апатичной серости. Такой же, какая правила балом в душах и сердцах Шрама с Меченым. Они пробились сюда ценой несметных сотен пуль кроваво-красного свинца, прорвы минут, мгновений боли и надежды, веры в то, что они достойны хоть чего-то лучшего, и вот облупленный отсыревший порог их стараний, их отчаянных и самозабвенных отрешённых грёз был не дальше искры идеи в помутнённом одержимом сознании. Не верилось и не могло вериться в то, что ответы на не дававшее спать по ночам, не дававшее познать всех глубин тихих и редких часов спокойствия, ответы на заветную Тайну Зоны, на её сокровенный секрет находились и ждали часа прилюдного за этой невзрачной и ржавой дверью, за тёмным ходом этой старой обшарпанной лестницы, которые обычно вели в отсыревшие захламлённые подвалы, ведь это просто-напросто шло вразрез с реальностью. С азами и догмами белого света, насущного мира вокруг, которые не зная сомнений говорили о том, что ответов так легко не получить. Что нельзя так вот просто заявиться к кому-то и услыхать правду-матку с блюдечка о голубой каёмочке, нельзя прийти к какому-то непонятному спуску в какой-то неведомый подвал и одним благодушным махом получить истину, ради которой прошёл такой извилистый и тернистый путь. И самое главное пряталось в том, что правды Шраму с Меченым уже была не сильно и нужна. Какой бы она ни оказалась, какой бы ни явилась на свет — подлинной, настоящей ли, истинной, либо же бесчестно-ложной, радостной или ужасной, — она не изменит в их жизнях и судьбах уже ничего. Безоружной окажется, как ни крути, перед их хромой долей и участью. Поэтому они и делали всё то, что делали, «на автомате», чисто механически, не заботясь уже ни капли о том, что ждёт за кривым поворотом ещё не наставшего. Они устали, силы их иссякли, выдохлись, растаяли в пыли своих надежд. Своих веяний, мечт и чаяний, на золе которых стояла теперь возведённой твердыня апатии и серой, бесчувственной безразличности, тяжкого смирения перед тем, что предначертано им кем-то иль чем-то другим. — Я иду вперёд, ты — за мной, — сказал Шрам, отпустив взглядом сжираемые темнотой ступеньки и взглянув на Меченого. — Согласен? — Согласен, — в душе у сталкера не осталось места сомненьям и раздумьям. Ни страху, ни мыслям, что всё, быть может, ещё обратимо — площадь там до самого последнего нейронного бита занята была неколебимой поступью идущих и идущих вперёд событий, бегущих и бегущих вперёд секунд. — Пошли. — Если сам хочешь первым — не вопрос, — внезапно предложил наёмник, вместо того чтобы покрепче укоренить в ладонях «Винторез» и твёрдо, холодно, решительно, как всегда прежде, ступить вперёд к опасному и неизведанному. Он смотрел на Меченого, и тот в голосе его, во взгляде, в самом его ореоле перед ним увидел что-то, чего раньше не было, чего он от Шрама не мог даже ждать. В речи звучала звоном подснежников-колокольчиков какая-то… несвойственная ему мягкость, что ли, внезапно прорезавшаяся, как зубы мудрости, чувственность, и, в то же время, явная, такая же чуждая его образу неуверенность, даже робость. Как тогда, у «монолитовского» алтаря, ещё до Генераторов, до проклятого призрачного Госпиталя. Тогда, когда всё сейчас происходящее, невзрачная точка сиюминутного бытия наивно и грёзно казалась ещё не такой очевидной и неотвратимой. И ведь вообще ни разу не было похоже на то, что Шрам просто хочет пустить Меченого вперёд под удар, дабы он первым принял вызов смерти, чтобы подставить его, отгородившись им от грядущего, словно несчастной «отмычкой» с Кордона. Это было глупо, нереалистично, невозможно — суть здесь скрывалась совсем в другом. Быть может, Шрам просто хотел спросить у Меченого, как вольно ему? Уступить дорогу, дать понять, что его мысли и желания ему не безразличны, но… что это тогда будет значить? Так относятся люди к друзьям, близким, к любимым. К тем, чья судьба и участь значимей мимолётного первого встречного, не тонут в серой пелене равнодушия. Меченый видел и прекрасно знал, что они со Шрамом, с этим присланным не иначе как самой судьбой гостем его душевной обители, были другими до тех роковых и путеводных пор, как встретились друг с другом в умирающем от радиации разумном лесу. Они оба это осознавали и чувствовали, знали, что Зона, что судьба; в конце концов, они сами — изменили себя, что они уже никогда не станут прежними… изменили, но как?.. И что теперь ждёт их там, за бесконечно далёким горизонтом, за облаками над нимбами своих чувств, за далёкими далями, тропинками, развилками и тупиками их перепутанных в узлы тоненьких жизненных нитей?.. — Та… не особо, — ответ Меченого Шраму ожидаемо оказался аналогично неуверенным и стеснённым, робким, даже чуть опасливым от боязни перед собственными эмоциями и чувствами. Тем, уверенность в чём медленно и неотвратимо рушилась нервным неспокойным течением проживаемых в Зоне лет, и тем, что в последний свой месяц она, как «воронка», сжала, скомкала в шарик скарабея и с неприкрытым наслаждением разметала по краям света и сторонам горизонта. — Впрочем, если ты хочешь, чтобы я пошёл первым, то… — Не хочу, — перебил Шрам. — Просто предлагаю.       Выдержанная Меченым секундная пауза отгремела в прошлое под взглядом их друг другу в глаза. Каждый из них что-то выискивал там, за непроглядной и блестящей чернотой зрачков, за тусклыми каймами-радужками, расчерченными змейками-капиллярами полями белка. За немыми отражениями зеркал души, в которых, быть может, искать осталось уже нечего. — Тогда доверюсь тебе, — сказал Меченый уже заметно твёрже той скомканной ваты, которой был его голос декаду мгновений тому назад. — И прикрою спину. — Замётано, — перечёркнутое старым шрамом смурное лицо наёмника озарилось пусть небольшой, но приятной, искренней усмешкой, видеть которую сталкеру нежданно для его смятённого всем на свете сознания стало по-настоящему отрадно, согревающе. Она словно радуга рассекла серость вокруг, серость в судьбах и душах, внушила воспрянувший из могилы фениксом оптимизм, убедила, что вдруг, быть может, лучшее всё ещё впереди. — Пошли.       И они друг за другом рванули вниз. Преодолели тяжёлый и заржавевший порог броневой створки, опустились во власть ветхих и запачканных ступенек, власть низкого свода, свисавшего над головами хлеще неба Зоны, хмурого, надутого, грозного и корящего; вошли в земли тьмы, окунулись в её владения, неся ей погибель налобными фонарями и разбивая тишину, её спутницу и подругу, набатом топота грязных берц. Приняли вызов, бросились навстречу судьбе и року, в смертельные и удушающие анакондой объятья неизвестного, тайного, что до самого последнего, самого талого будет скрываться в подземных чащах лабиринтов и катакомб, в покинутой всем живым и мёртвым старой лаборатории, в которой ждала, может, правда, может, ложь, а может, смерть или что-то в неизмеримые разы хуже неё. Но всё это будет потом, позже, а сейчас в небытие за плечами уносились падавшие один за другим вниз лестничные пролёты со ржавым и гнутым частоколом стержней вместо не сгинувших ещё от времени перилл, где царила удивляющая сухость, вполне привычная тишь, разбавленная неопределяемыми пока отзвуками чего-то в самом сердце подземного комплекса, а черноту прямо в самом её логове начали травить и выкуривать те из мерцавших трубчатых ламп в стенах, что выжили и всё ещё продолжали самоотверженное сражение с тленом времени. Уйдя ближе к аду ещё на несколько десятков метров, спуск иссяк и ознаменовался тесным тусклым помещеньицем с одним-единственным проёмом в лабиринт управления Генераторами. Он спокойно и невзрачно начинался коротким изогнутым коридором, свет в котором был достаточен для того чтобы не чувствовать себя слепым, и в не таком уж далёком своём конце упирался в створку мелкой каморки для дезинфекции и дезактивации. Вторая её дверь, что вела к проходу дальше в комплекс, стояла чуть отворённой и покосившейся, первая же, со стороны коридора, валялась выкорчеванной из собственных петель посреди мозаики-граффити трещин разбитой своей тяжёлой стальной тушей плитки на полу. В куске ширококостной стены, в который когда-то вгрызались её массивные петли, зиял истыканной ржавой арматурой полукруглый пролом, такой, будто толстенный бетон, будь он свежеиспеченным печеньем, укусили зубы из пасти на зависть даже псевдогиганту. Под ним валялись горсти серых крошек, а обратная сторона створки чернела опалённая чем-то неведомым до такой степени, что слой сажи на ней старательно мимикрировал под гуталин. Словно развивая идею порождённым ими догадок, из недр лаборатории в узкую щёлку покосившегося второго шлюза нёсся потоком подозрительной теплоты щиплющий ноздри запах костра, а вслед за ним оттуда же проникало плавно тускневшее и опять ярчавшее оранжевое свечение и звучавшее взлетающей ракетой злобное шипенье огненной аномалии.       Миновав короткое пространство коридора и подойдя к лежащей обожжённой бронедвери, Шрам с Меченым, глядя в освещаемое хилой тусклотой окружающее пространство с сощуренным подозрением, под руку с которым они перманентно ждали нападения скрывавшихся в каждом тёмном закутке неизвестности, сразу почуяли остро неладное. Хранившие в себе годы и горы сталкерского опыта мозги оперативно сложили из увиденного два плюс два, а детектор «Велес», раскрытый и активированный наёмником в руке, лишь обернул уже созревающий вывод в разноцветную подарочную упаковку и красивый розовый бантик. На его маленьком дисплее, играя каждая в соратницу «Тетриса» «Змейку», хаотично ползали не меньше полутора десятков кружков, в середине которых красовались похожие на значок взрывоопасности многозубчатые звёздочки. — Дело дрянь, — констатировал Шрам, пряча электронное устройство обратно в отведённый ему карман. «Велес» в его ладони схлопнулся точь-в-точь как старый кнопочный мобильник. — Давненько их столько в одном месте не видел, — хмуро поделился памятью Меченый. — Видать, это какая-то аномальная система охраны. От этих хреновых яйцеголовых всего ждать можно. — Уж точно от тех, кто всю эту кашу и заварили, — Шрам оглянулся по сторонам, обмозговывая в голове варианты выхода и одномоментно с тем ища их подсказки вокруг. Коридор, путь и короткий, не был сплошной бетонной кишкой, и в нём, помимо входа с выходом, имелось ещё парочка дверей. Обычных, без нагара, но странно и одинаково распахнутых настежь. — Проверим эти помещения, — озвучил наёмник единственно-одинокий план на ход ближайших минут. — Ты по правую сторону, я по левую. — Разделяемся? — с заметным сомнением спросил сталкер. — Может, лучше будет прикрыть друг друга? — Это отнимет время. Не думаю, что конкретно здесь прям настолько опасно. Да и потом… ты ж ещё пару дней назад весь Саркофаг «монолитовскими» трупами завалил. Здесь, что ли, тяжелее будет?       Довод Шрама нашёл отклик в логическом аппарате Меченого, и он согласился. Сойдясь на этом, оба молча приступили к изучению помещений по свою сторону. Шрам остановился в шаге от закрытого кулисой темноты проёма, первого же, что шёл от повалившегося шлюза дезактивационной камеры. Включил налобный фонарь, и его широкий луч фотонным мечом вспорол темноте брюхо, выхватив из неё облупленную уставшую стену в нескольких метрах от порога, ту же, лишь успешнее выстоявшую в битве со временем плитку, что и в коридоре, старые длинные деревянные лавки, с ходу напомнившие сивую древность школьных уроков физкультуры, и ветхие металлические шкафы с ровными шеренгами идентичных друг другу дверц с замками и прорезями, выгодно отличавшимися целостностью от своих собратьев из тех самых чёрно-белых кадров давней памяти. По углам и под лавками покоились истлевшие останки мусора и всякого хлама, паутина всюду наличествовала в количествах заплаток на комбезе ренегата с Болот, да и в целом раздевальное помещение ничем не отличалось от всего остального в Зоне своим серым ореолом заброшенности, упадка, необратимого никак вспять запустения. Ему осталось только медленно и бесславно погибать, уходить в прошлое, отбывать в небытие серой бесцветной тенью, призраком, жаждавшим только покоя. Того самого, тихого и беззвучного, безвременного, в господство которого грубо и беззастенчиво вторгся Шрам. Его тихие шаги здесь летали эхом чуть не топотом псевдогиганта, дыхание — и то, казалось, прекрасно слышалось, а раздражающий скрип, даже скрежет отворяемых конвейером зелёных дверц и вовсе хлыстом колотили по ушам. Наёмник от этого заводился, раздражался и, в то же время, настораживался, чувствуя себя расхитителем гробницы, ведь старая раздевался для него была сейчас именно ей. Здесь можно было отыскать то, что могло помочь, услужить и даже незаменимым, настоящим бесценным сокровищем, вот только он никак не мог знать, как старая запылённая древность ответит на вторжение в свой священный обитель, в свой непререкаемый покой. В старых древних храмах на Большой земле могли поджидать коварные ловушки, спящие, законсервированные недуги, забытые страшным сном изничтожавшей города Европы заразы, терпеливо выжидавшие долгие сотни лет своих новых жертв, что жаждой своей к наживе принесут им их Ренессанс, их новый рассвет; могли быть давние проклятия, порчи, смысл которых с открытием здесь, прямо здесь ворот в Ноосферу незапамятные шесть лет назад, подобно весеннему цветку, раскрывался совершенно новой гаммой красок в чёткой и ясной, как летнее полуденное небо, картине мира даже самого заядлого атеиста. Что же поджидало здесь, в лаборатории управления установкой, приблизившей людей к невидимым незримым небожителям, вознёсшей их вверх, ввысь, к облакам, вот только всё равно в разы слабее и ниже их собственного эго, можно было только гадать. Заодно и надеяться, что всё это лишь не более шальных крамольных мыслей, родившихся в подчерепном пространстве от страха перед судьбой и смятения от неясности хода её кривой и тернистой болотной тропы. Шраму, в общем, только и оставалось что прокручивать их, паскудных, под сводом воспалённого сознания, открывая и открывая одну за другой нескончаемые хлеще саранчи металлические дверцы. Скрип их, старых, заржавевших, не смолкал ни на единый миг и разлетался в тихом омуте подземных катакомб гротескной мелодией, звучавшей милозвучностью парящей под слепящим солнцем стаи стервятников. На полках за ними возлегали нетронутые временем вещи — разве только обильно припудренные сизым пушком пыли. Где-то лежали очки, футляры из-под них, старые пеналы, блокноты, пластиковые боксы непонятно с чем внутри, карандаши, ручки, рабочие сумки, папки, кофры, иногда рюкзаки; почти в каждом шкафчике лежала какая-то одежда. Свитеры, футболки, порою, обувь; едва не везде аккуратно сложенный белый халат. Ясно, что всё это был бесполезный хлам, толку от себя нёсший не больше чем дождевой зонт под алой багровой сенью выброса, но Шрам не терял надежды. Если он не отыщет того, что искал, здесь — значит, не отыщет нигде. Надеяться на предмет его чаяний в соседних помещениях будет глупо, в остальной же лаборатории, в той, что ждёт за покосившимся шлюзом, с убеждающе огромной вероятностью не осталось ничего окромя праха и пепла. Прекрасно зная это, наёмник не думал останавливаться на полпути и с твердолобым исступлённым упорством псевдогиганта шёл от ряда к ряду. Шкафчики всё никак не хотели кончаться; их проклятый, осточертевший ржавый петельный вой наждачным полотном саднил по взрывающим мосты нервам. Открываясь, они менялись, отбирали пространство и без того тесной комнатушки и вновь становились неотличимо-одинаковыми, пока в какой-то момент наёмник не потянул на себя дверцу и не обнаружил, что она упирается ишаком. Он дёрнул её на себя ещё несколько раз, сильнее — и ни йоты результата. Тогда в голове Шрама лампой Ильича засияла идея, радость, восторг сладострастного преддверия. Он в один миг догматично, ортодоксально и неоспоримо уверовал в то, что результат трудов ждёт его именно за этой запертой дверцей. Таковою ведь она была не просто так, неспроста не поддавалась, заключённая кем-то под замок многие годы назад и пряча за собою что-то, что скрывал её простейший замковый механизм. Логика в голове, сердце в груди твердили об этом. Шрам навалился на шкафчики всем весом, приложил всю силу до самого последнего джоуля, тужась сломить его сопротивление, тщась выкорчевать с мясом злосчастную дверцу, и, в конце концов, топорно и беззатейливо всадил девятимиллиметровую пулю в похожий на кошачий зрачок пятак замка. Резкий как дар кнута металлический грохот протаранил тишь раздевалки, замок разлетелся в стружки и дребезги, а дверца согнулась и покорёженной застряла в прямоугольной квадратуре шкафчика. Наёмник просунул пальцы в образовавшиеся щели и резким рывком вырвал многострадальный зелёный кусок пошедшего «рыжиками» по углам железа. Не успел он толком и взглянуть на то, что скрывалось за ним, как на поднятый его вандальным бесчинством грохот в дверной проход явился Меченый. Точнее, сперва его руки: вытянутые перед ним самим на уровне груди и крепко сжимавшие в ладонях смотрящий в сумеречную полутьму короткоствол. — Шрам? — настороженно поинтересовался сталкер, прищурив глаза от впившегося ему в физиономию белого зарева налобного фонаря. — Всё в порядке? — Более чем, — с бодрым оптимизмом провозгласил в ответ Шрам, вернув взгляд обратно к шеренге ящиков и перестав выжигать ему глаза. — Это стоило того, чтоб малость пошуметь. Подойди сюда.       Сражённый интригой Меченый опустил пистолет и тихим ненавязчивым стуком берц оказался в метре от наёмника. Его налобный фонарь выхватил у темноты раскуроченную металлическую коробку шкафа, на дне которой, под прикрытием пустовавших запылённых полок, как фараон в саркофаге возлегал аккуратно сложенный защитный комбинезон ССП-99. Бивший в глаза непомерно потускневшим, угасшим от лет забытья и пыли оранжевым, сверкающий бликами нагрудной приборной панели и громоздкого стеклянного забрала в свете фонаря, в слепящей белизне укротителя здешней не знавшей границ власти тьмы; слабый, ветхий, бессильный против слюнявых клыков и кровожадных пуль, неудобный, мешковатый пришелец из мира космодромов, ракет и космических станций, мира бескрайней красоты заката над бело-голубой земной дугой и триумфального вознесения рода людского над тесными рамками отведённого им, убогим, пространства, но такой сейчас нужный, такой спасительный и незаменимый в жарком пекле по ту сторону броневой двери. Бесстрашный перед кислотой «холодца», равнодушный ко многовольтным хлыстам «электр» и неустрашимый нестерпимым испепеляющим полымем «жарок», он символизировал собой безоговорочную и полную капитуляцию науки перед тем, что должно было когда-то стать величайшим её прорывом из всех. Избавить от всего тёмного, что породило человечество, сделать мир идеальным. Но этого не произошло, не случилось — сладкая до нестерпимой приторности сказка наивных человеческих грёз, безнадёжно глупых, оторванных от грубого и серого холста реальности чаяний, так и не смола стать былью, не сумела претвориться в жизнь и изменить собой судьбу мира, и участь старого научного скафандра единственно верно лежала теперь в том, чтобы закончить её мертворождённое дело до конца. Сослужить службу Шраму с Меченым в свой последний раз и отправиться в бесконечно тёмное и вечное забытье под заколоченной урановыми гвоздями дубовой крышкой гроба, лечь там рядом со всем тем, чем и был порождён. — Один? — не спрашивал, скорее, констатировал Меченый с бестелесной тенью надежды в голосе. Шрам не верил — знал, пусть и на птичьих правах, словно телепат-провидец, что в соседнем, таком же затворённом и закрытом шкафчике, лежит и ждёт ещё один такой ССП. Их было двое, им нужно было дальше, и дальше — любой ценой, неминуемо и неотступно, неотвратимо. Судьба Зоны, необъятная вселенная, пусть даже высшие силы из безразличных им обоим религий и верований провели их сюда сквозь тернии и медные трубы, сквозь огонь и воду, сквозь страх, боль, смерти; наконец, сквозь обречённость и безнадёжность в них самих — и теперь, одним шагом от заветного, священного порога, от места, куда ведут нити жизней и сознаний всего человечества, их просто не могли бросить взаперти в незримых и неосязаемых стенах пухнущей от черноты пустоты. Шрам не отступал от своей уверенности, держался за неё руками, зубами, он… верил. Искренне и истинно, неподдельно, по-настоящему. — Соседний шкаф, — твёрдо, чугунно произнёс он и с ярым взглядом неостановимого хищника вонзился пальцами в дверцу. — Помоги.       Вдвоём они выкорчевали зелёный жестяной прямоугольник дверцы, и в пространстве, нею скрываемом, обнаружился-таки ещё один оранжевый скафандр. Шрам с Меченым сняли с голов налобные фонари, положили их на плоский и тусклый верх шкафчиковых блоков, вслед за чем освободились от своей экипировки и, копошась в слепяще-белом перекрестье световых лучей, в которых, словно снежинки новогодней вьюги в обшарпанном ветхом окне, вились пылинки своим ленивым неспешным вальсом, облачились в защитные комбинезоны. Удобством своим они, оказалось, роднились со скафандрами не столько космическими, сколько, скорей, с водолазными. Грубая, толстая прорезиненная ткань была тяжела, обвисла натуральной мешковиной и гнулась примерно как задубевшая резинка-стирачка, массивный шлем с панорамным триплексом делал носителя похожим на головастика, а по ощущениям и вовсе стремился закрутить шейные позвонки шуруповёртом. Хоть единого намёка на разгрузочные карманы и подсумки не наблюдалось даже под микроскопом, но в противовес всем этим неоспоримым и даже непозволительным изъянам, от пламени, химических плевков и прочих аномальных прелестей Зоны ССП, разнузданно оправдывая своё прямой назначение, защищал действительно не хуже божьей пазухи: сталкер с наёмником не раз убеждались в этом своими собственными глазами. Таким образом, надев защитные костюмы из чёрно-белой памяти давно и безвозвратно минувших лет, когда Зона ещё оставалась не больше чем антиутопической декорацией повести братьев Стругацких, а Сеть-Х всё ещё продолжала жить, Шрам с Меченым оставили рюкзаки со львиной долей снаряжения на месте взятых у безразличных ныне ко всему земному учёных ССП и удалились из раздевалки, перестав тревожить хмуро наблюдавших из незримого пространства ноосферы, из Тонкой материи духов-созерцателей. Теперь они могли продвинуться дальше, пробраться к сердцу лаборатории сквозь земли исступляюще неукротимого, всепоглощающего адского пламени неисчислимых, аномальных стай «комет» и порождённых ими сотен градусов Цельсия в бесконечном и запутанном мире подземных коридоров и залов, цехов, комнат, державшихся лишь чудом от такой температуры бесконечных сводов без стопроцентного риска превратиться в две мясные запеканки. В сущее лакомство для каких-нибудь снорков или мутировавших крыс, для которых, добра была надежда, здешние бетонные кишки уж слишком «засушливы и южны». Дополнительным подспорьем в этом тревожном и нелёгком деле шло то, что старые, но шедшие авангардом научно-технической мысли в своё время ССП-99, помимо крайне жаростойкой самой по себе оболочки, имели встроенную во внушительный наплечный кофр но спине оригинальную систему охлаждения воздуха: в прорезиненных недрах этого самого кофра имелся прочный баллон со специальным сжатым газом внутри, который, высвобождаясь, по лекалам законов физики забирал с собой теплоту, а родившуюся прохладу система направляла внутрь комбинезона, позволяя его носителю если и не принимать лавовые ванны, то, по крайней мере, энное количество минут сохранять здоровье и дееспособность в зоне высоких концентраций огненных аномалий. Состояние её, правда, сейчас давным уже давно покоилось неразличимым в сизой сигаретной мгле пыли, в которой комбинезон, медленно и верно отдаваясь объятьям неуклонной и неотвратимой энтропии, прозябал до сего дня неясное никому количество лет. По этой банальной и простой как пень причине активация её могла с лёгкостью спасти жизнь и проложить путь там, в раскалённом огненном предместье ада за бронедверью в лабораторию, а могла с той же точно непринуждённостью её изъять, реквизировать, пустив газ внутрь скафандра и превратив его тем самым в закупоренный резиновый гроб. К тому же, сколько этого самого реагента вообще осталось в баллоне за годы простоя, было точно так же неясно, но Шраму с Меченым, как всегда, деваться опять было просто некуда — обходные пути чертовки-судьбы лежали заваленными, отходные грозились заказанными уже чёрт знает с каких времён. Ирония ликовала, отрешённость и обречённость плясали дуэтом в карусели цветов пышной и разгульной дискотеки под бурные, возбуждённые овации безнадёги; закон Мёрфи тихо и флегматично повторял сам себе свою очередную правоту, очередной триумф своих вечно верных принципов. Две обречённые и приговорённые от первого же своего шага по тёмную и бесповоротную сторону проклятого Периметра души, жизнь которых не прекращаясь, каждую божью секунду вилась ужаленным ужом, показывала без перестану чудеса эквилибристики на облезлом и рваном канате из горизонта в горизонт, под ветхой больной плотью которого чернела бездной расползшаяся по всем краям и далям необъятного света смерть. И головы их могли угодить под нещадный взмах её наточенной страшной косы решительно от всего. От этого, наверно, и закаляло всё то, что не убивало. Расстаться с жизнью с лёгкостью пера возможно было от клыков мутанта в непроходимых заражённых лесах, от пули братка-бандита, наёмника, военного, фанатика-«монолитовца», такого же, в конце концов, как ты сам, простого, завистливого, жадного и растерявшего все свои принципы сталкера. Получить нежданно-негаданно перо под ребро в громком раже пьяной перепалки в баре, кои словесны всегда только поначалу; беззатейливо преставиться от случайного «трамплина», от «жарки», «холодца», от не знавших никаких преград и защит зивертов и рентгенов; отдать концы от колотого бетона внезапно рассыпавшейся словно картонный домик лачуги или подвала, ставшим спасением от выброса; в конце концов, от палёной водки, просроченных лекарств и консервов, даже от молнии, разившей на просторах Зоны куда ей вздумается, а не в то, что ближе к небожителям. Так чем же тогда мог быть страшен этот несчастный баллон? Что он мог предложить наперекор тем смертям, которые жили и здравствовали в считанных и быстрых от него самого шагах?.. — Влез? — голос Шрама звучал недовольным ворчливым джинном из недр затерявшейся в старье лампы. Винтажным шармом от последней ССП отличался в худшую сторону, а вот защитой от жара, судя по всему, таки в лучшую. — Ага, — Меченый точно так же говорил словно из закупоренной бутылки, от каковой шлем скафандра удобством далеко и не ушёл. — Только, это… закрыться в нём поможешь? Эту хрень, похоже, без посторонней помощи не одеть. — Так и задумано, — поделился откровением наёмник, после чего подсобил сталкеру одолеть отчаянное и самоотверженное сопротивление всех застёжек. Меченый оказал ему аналогичную услугу, не преминув попутно возможностью высказать без цензуры всё то, что родилось в его черепе из сферы ощущений о удобстве этого «чёртового оранжевого убожества хреновых яйцеголовых мазохистов». Шрам разделял с ним одну солидарность, однако вполне резонно обратил его внимание на то, что ССП отнюдь не для поля создавался и был откровенной пробой пера, а первый блин, как известно, всегда комом, и напомнил, что отягощённая их надеждами функция сей защиты оправдывает себя без нареканий. Следом показал и рассказал, как пользоваться системой охлаждения, и они вдвоём, шаркая, скрипя резиной на манер жёлтой купальной уточки из ванных комнат американских фильмов и чувствуя себя такими же звёздно-полосатыми астронавтами в пыли грязно-белой лунной пустоши, оставили раздевалку за спинами. Там же, в тех же злополучных раскуроченных шкафчиках схоронили свои рюкзаки с остатками снаряжения, за которыми не знали, вернутся ли. Не знали так же, как не знали, что ждёт их и всё никак не дождётся, словно прекрасное далёко из мечтаний, из мест, где их нет, и которые потому всё ещё девственно-прекрасны, там, за сгибом судьбы в пяти минутах без остановки бегущего к рассвету будущего. Может, они заберут их на обратном пути, и они продолжать служить им дальше, станут их хлебом и солью на входе к новым целям, новым вершинам извечного круговорота жизни или, скорей уж, очередных бессчётных тёмных, беспросветно-безнадёжных терний. Возможно, обратный к ним путь станет безопасным, светлым, солнечным, как вьющаяся в тени листвы, под пышным зелёным убранством вековечных дубов тропинка в ботаническом саду, ибо не будет больше Зоны. Не станет её, починет она во тьме минувшего навсегда, бесповоротно, освободит объятую своей властью землю от собственной тирании и станет легендой прошлого. Сказанием, преданием, былинной удивительной явью во строках новых времён, новой Повести временных, убежавших навсегда вслед за вечерней зарёй лет. — Нарыл что-то полезное в тех помещениях? — Шрам спрашивал исключительно для острастки, просто чтобы убедиться, что держать дальше кота-баюна за хвост перед порогом опалённой броневой двери смысла имеет не больше чем пытаться охмелеть от минеральной воды. Вопреки его ожиданию, Меченый ответил утвердительно. — Нашёл. В контрольном пункте на стене висит схема комплекса, но неё стоит взглянуть. В следующей за ней комнате — щитовая. — А она-то нам на кой ляд? — задумка сталкера поначалу предпочла остаться невнятной для логической нейромашины наёмника. — Вырубить свет, — пояснил Меченый. — Так огненные ловушки будет лучше видно.       Его довод принудил Шрама неволей прищурить глаза и погрузиться в раздумья, пропуская услышанное через клубок своих суетливых синапсов. Представив себе, как это, вероятно, будет, он с заметным даже с земной орбиты колебанием поразмыслил ещё несколько секунд, после чего, всё же, согласился с напарником, и они вдвоём приступили к действию. Вошли в тесную до союза с клаустрофобией каморку контрольного пункта, похожую больше на зачуханный закуток старушки-консьержки из пропахших тухлой мочой подъездов типовых, одноликих, серых, ветшающих наедине с собственной печалью, но таких странно и непонятно родных своим убожеством, своей сивой и маразматической урбанистической старостью советских панельных домов. Там, среди пыли и тлена, среди паутин и трещин-шрамов в осыпавшейся штукатурке отыскали упомянутую Меченым план-схему большой, оказалось, даже без пяти минут гигантской лаборатории. От неё мало что осталось — она выцвела, потускнела, начала, как старая фреска, неукротимо и неумолимо растворяться в наступавшем и на неё, и вообще на всё вокруг небытие, но показать подземный комплекс в своей аккуратной, искусной и скрупулёзной миниатюре она всё ещё могла. Изображала длинные ходы и коридоры, лестницы уровней, залы, цеха, склады, исполинских порой размеров технические помещения, коммуникационные лабиринты, которые сплетались в адскую необъятную паутину, становились частью настоящей бетонной чащи, настоящего подземного дворца, венец которого, словно флюгер на шпиле крыши, венчал аппаратный зал управления установками, привнёсшими в земной мир то, после чего он никогда уже не сможет стать прежним, стать тем, чем был раньше. От Шрама с Меченым его отрезали сотни метров тёмных, исполненных карающего полымя и не прощающего ошибок жара бетонных кишок. И целы он были, ясно, только на этой вот поблёкшей настенной росписи — на деле же, какие ходы и коридоры целее всех живых, а какие низвелись до тёплого террариума для змееподобных размерами чернобыльских червей, показать могло только время, и работало оно сейчас решительно и упорно против сталкера с наёмником. Оттого они и вглядывались, врезались взглядом в схему словно в чудодейственную икону, аж до рези и «светлячков» в глазах, отчаянно старались «разогнать» нейроны памяти, да так, чтобы каждый штришок, каждая йота похожего на схему пекинского метрополитена нагромождения плоских коридоров и комнат впечаталась татуировкой в мозговую кору. Простояв так чёрт знает сколько минут перед заветными рисунком, будто зомбированные перед пламенем костра — или перед экраном ящика-телевизора, — они вдвоём переместились на следующую ступеньку слепленного на коленке из отчаянья и глины плана, а вместе с тем — и в щитовую, где бесхитростным эмпирическим методом старого и проверенного временем тыка отправили освещение комплекса на давно заслуженный покой. И оно ушло, растворилось в наступившей и пришедшей ему на смену тьме, щёлкнув на прощанье десятком быстрых и резких электрических разрядов. Следуя за ними, чернота наполнила собой всё вокруг, превратив реальность в жаркий холод мёртвого и бездушного космоса, после чего единственным из светлого на пару первых секунд остались только два налобных фонаря, едва налезавших на непропорционально большие стеклянные сферы комбинезонов. Затем коридор лучами-шампурами пробило тонкое и одинокое оранжевое свечение резвившейся за бронедверью «кометы». Оно медленно появилось из ниоткуда, принесённое жаром и шумом дикого огня, плясало и игралось тёплой, даже жаркой, знойной, испепеляющей гаммой, бросая вызов, зазывая в свои законные владенья сражаться на своей доске и по своим правилам, и Шрам с Меченым не могли удерживаться и противиться — они должны были идти дальше, к цели, к черте, за которой — лишь адский чертог пламени. Они подошли к бронированной створке, взглянув друг на друга сквозь мутные маски шлемов, увидев друг у друга в сверкавших сквозь них глазах липкий как репейник страх, перечащую ему решимость, отрешённую смуту, готовность покориться таки невидимым кукловодовым нитям, отдаться неупросимо грядущему в самоотверженном порыве загнанных в угол зверей, потянулись чёрными резиновыми перчатками к серебряным квадратам на грудной части спецкостюмов и активировали пресловутую систему охлаждения воздуха. Что-то в ней щёлкнуло, хрустнуло, заурчало, потом дало скромную и сдержанно-робкую вибрацию звонящего КПК и, заставив наполнившую череп тревогу выбить барабанную дробь, заработала как предначертано было создателем. Внутреннее пространство ССП быстрее воды в кингстоны начала наполнять прохлада, из какой-то тонкой трубки в кофре посыпался в пропахший гарью воздух отработавший газ. — Лихо морозит, блин, — от резко охладевшего воздуха внутри скафандра Меченый неволей поёжился. Впрочем, воздуховоды проведены были так, что простывшее горло или отмороженные почки носителю не грозили. — Есть такое, — ответил Шрам. — Регулятора температуры тут нет, это тебе не «климат» в «Мерседесе». Теперь надо шустрее в лабу — а не то двоими снеговиками на Земле станет больше. — Надеюсь, против жары этой хреновой подземной фритюрницы оно поможет, — голосом сталкера говорил пусть и мелкий, но вполне естественный мандраж перед очередной плешью на голове у черта, куда им обоим вот-вот предстояло сунуться с самоуверенным замахом на успех. — Поможет, — уверенность наёмника и не думала таять. — Но насколько её хватит, хрен его знает. Поэтому времени тупить у нас нет. — Замётано, — Меченый подобрался к покошенной бронедвери со сжатым в руке короткостволом и осторожно заглянул в пышущую жаром щель. Стрелять в «комету» или любую прочую аномалию резонным представлялось лишь опосля литра водки или в целях полоумно поразвлечься, но сталкер — он на то и сталкер, чтобы оружие из рук не выпускать даже во время онанизма. — Идёшь первым?       Шрам пошёл. Остановился у створки, рядом с Меченым, и, так же имея в руке пистолет, уставился в гипнотизирующую соитием тьмы и пламени неизвестность. На короткий миг повернул голову к компаньону, напарнику и… может, даже кому-то несколько большему. Большему чем просто помощнику в рейде или даже к небезразличному, тому, с кем не страшно будет умереть в одном бою. — Ни пуха нам обоим, дьявол бы всё это побрал… — К чёрту.       И они проникли в лабораторию. Позабыв все страхи и тревоги, оставив позади все мысли кроме тех, какие могли помочь им не запечься картошками в своих оранжевых мундирах.       Перекошенная броневая дверь шлюза любым стараниям поддаваться отказалась напрочь, и Шраму с Меченым пришлось протискиваться в щель. Та была маленькой, непобедимо узкой, а ССП во зло громоздким, габаритным, и оба, едва не по миллиметру протискиваясь дальше, ощущали себя на полцентнера объёмнее, чем были на самом деле. Тем не менее, пусть и не без мороки, но они одолели напасть и очутились таки по ту сторону злополучной броневой створки. Здесь она была замазана сажей так, что в лёгкую вливалась в царящую здесь темноту, становилась неотъемлемой её частью, так же, как и всё здесь остальное: битый, искорёженный настил пола, гладью своей ровнее пересохшего соляного озера, так, будто носившиеся друг за другом «кометы» переродили его в застывшую карамель; стены, штукатурка и грунтовка которых давно стала чёрной корочкой, обесточенный потолок, колонны, двери и металлические пустышки аппаратуры — абсолютно всё, что встречалось взгляду в оранжевых отблесках вечно голодного аномального пламени, было черно как Квадрат Малевича. Одежда же, мебель, приборы, ровно как и всё остальное, бессильно-беспомощное против гнёта пламени, безо всякого надгробия давно уже стало делом навеки ушедшего прошлого. Поэтому в огромной лаборатории хозяйничала такая поразительно подлинная чистота. Никакого мусора, разбросанной одежды, бумаг, сора и хлама, оставленного в спешных как фён попытках бегства выжившего в 2006ом персонала. Ничего не мешало пройти, не отвлекало глаз — всё с последними потрохами сожрали «кометы», которых здесь ползало едва не больше, чем во всей остальной Зоне вместе взятой. Они летали, носились друг за другом всюду, в каждом коридоре, каждом помещении, закутке; были совершенно одиноки: никаким другим аномалиям, ни гравитационным, ни электрическим, химическим, даже таким же, как они, термальным, породившая их самого своего истока аномальная энергия не оставила и квадратного нанометра. Похожие на зарождавшиеся из мутного облака космической пыли звезду «кометы» исчислялись десятками, сотнями, целыми армиями геенны огненной, и действом своим, нескончаемым и перманентным своим движением создавали, сотворяли на свет в высшей мере завораживающее огненное шоу, сравниться с которым в красоте и грации, в сумасшедшем умопомрачении сил не имел ни один фейерверк. Становилось светлее, темнее; розовее заката, мягче рассвета, самой ранней зари, нёсшей пробуждение, жизнь, освобождение от холодных и сырых оков хищной плотоядной темноты. Шрам с Меченым не шли — не крались, не неслись сквозь пространство трусцой. Они ползли ниц по нестерпимо раскалённому полу как пара оранжевых слизней-переростков, вжимаясь в него и едва терпя живший в нём жар, всей душой надеясь, что шипящие огненные Фениксы прямо у них над головами не зацепят их случайным ненароком. Пролетая в считанных дециметрах над кромками раздутых оранжевых шлемов, они будто окатывали лавой, шумели на похожий один-в-один манер сопла ракеты. Наёмник со сталкером мешались у них под ногами как несчастные мелкие улитки на влажной от прошедшего дождя тропе, теплившие призрачную надежду, что их не расплющат неведомые гиганты из других, совершенно им непонятных миров. Коридоры тянулись за коридорами, холлы за комнатами и развилками, крупные цеха и транспортные узлы с невидными в чёрной вышине потолками казались натуральнее искусной декорации пентхаусами не такой уж далёкой отсюда преисподней. Чем дальше они оба ползли, чем глубже продвигались в недра покинутой, выжженной дотла лаборатории, тем ближе к сознанию подкрадывалась навязчивая до паранойи мысль о том, что научные фанатики из начала века, учёные близорукие глупцы, не ведавшие, что творят, не щадя никаких сил и жертв рубили окно в Ноосферу, а прорубили его в итоге в самое настоящее предместье Ада, проложили к его вратам дорогу из жёлтого кирпича. Не хватало лишь алее зарева выброса трещин, кромсающих чёрную коросту укрывшей всё сущее сажи, сталагмитов вокруг, шипами торчащих из-под ног; сталактитов, так и норовивших сорваться и пригвоздить к почерневшему протвеню плитки, адских, душераздирающих отчаянных криков, таких, как сводящий с ума в самом прямом смысле гомон неведомых и страшных голосов в жёлтой ряби мутной как тина пелены пси-излучения. Сознание вот-вот грозилось начать дорисовывать всё это своими собственными силами, рвать нервы на точки в свирепом исступлении, подыгрывая злой суматошной фантазии, и, хорошо, вместо этого все его силы уходили в стремление не зажариться живьём от спустившейся ниже «кометы».       Такой вот топчущей заточенное самурайским клинком лезвие бритвы поступью и отбывали в темень прошлого секунда за секундой. Страшный адский мир вокруг начал запутывать, положив конец своему изменению: блуждавшие огненные шары и рождаемое ими чёрное полотно окутавшей самую мелкую щёлку копоти превращали пространства и помещения в безликие копии самих себя, едва ли не начисто отрезая саму возможность ориентироваться, делая разум беззащитным и безоружным перед его чёрной, похожей до одури на ночную маску сущностью. Переча его воле, превозмогая силу вставленных им в колёса палок, Шрам с Меченым двигались и не сбавляли темпа ни на миг. В памяти их всё ещё жила фотографией схема комплекса, маячила перед глазами лучше всякой голограммы, как слепок, как единственное то, что не давало почувствовать себя безнадёжно и наглухо замурованным в кремационной камере. Изумляло то, что что все шлюзы, все двери, перегородки, всё прочее, закрывавшее собой по обыкновению широкие дверные проёмы в тайные, скрупулёзно скрываемые от глаз мира комнаты, стояло распахнутым настежь, так, будто в подземных просторах королевы-матки всех забытых богом лабораторий «Х» сносящим всё на своём карательном пути вольным танцем пронёсся смерч или ураган. Ещё одна загадка Зоны, её гремучая, жуткая тайна легенд её аномального, иномирного ареола, кое-то веки действовавшая не во вред, но в благо. Впрочем, совсем скоро продвигаться дальше путникам стало сложнее: словно услышав облегчения сталкера с наёмником, будто прочитав их не имевшие пароля мысли, в подземные закопчённые своды нагрянули полтергейсты. Они слонялись между «кометами» почти невидимыми силуэтами, изрядно похожими на выряженную в оранжевый шаровую молнию, и внезапным выходом своим на сцену от души поддали масла в пылавший огонь любопытства — извечного и вездесущего человеческого любознания, по-детски живого и равнодушного ко гласу разума, безразличного к опасностям и неискоренимого. Меченому, облазившему половину чернобыльских подземелий, да и Шраму, бывавшему там по прихотям нелёгкой, всегда без единой догадки не понималось, как вообще подобные твари выживают в закупоренных годами подземных консервах. Чем питаются, как размножаются и каким досадным макаром умудряются назло так долго не дохнуть. Впрочем, достоверных фактов бытия полтергейстов взаправду живыми существами, а не какими-нибудь порождёнными Зоной «полуаномалиями» или, чего уж там, подлинными потусторонними астральными духами из поверий и легенд, на стол один чёрт класть никто не спешил, да и сейчас они всё равно не рвались в бой: сталкер с наёмником ползли медленно, осторожно, без намёка на хоть единой резкое движение, и мутанты-пирокинетики, чувствовавшие себя здесь, в лоне таких высоких градусов, как нигде лучше, их попросту не замечали. Больше того, бдительность тварей хромала на обе ноги, блистала едва не показушным равнодушием: даже в те редкие моменты, когда Шраму с Меченым доводилось прекращать косить под брюхоногих и возвращаться в вертикальное положение, дабы миновать подвернувшееся на пути препятствие, полтергейсты заочно спускали сквозь пальцы им всякую суету. В какой-то момент двоим даже сошёл с рук энергичный прыжок, коим они, выждав «красный» для «комет», перелетели пролом в полотне металлической эстакады крупного, наполненного остовами сожжённой техники и бороздами для маглева транспортного цеха. Огненные твари вообще никак не реагировали на них, упрямо не хотели замечать почти в упор. Может, были сыты и равнодушны оттого ко всему, может, так блаженен был им царивший в воздухе жар, вполне позволявший строить в заброшенной лаборатории геотермальную электростанцию, что не считали нужным тратить силы на двух ползших низом букашек, или же вовсе отупели, безнадёжно деградировали от безвылазного сычевания в подземном комплексе, точно птицы додо на далёких морских островах — никто не мог сейчас знать, дать ответ, облегчив саднящее любопытство, но, понятно, причин недовольствовать таким ходом дел у Шрама с Меченым не было.       Так, теперь уже в окружении не только аномалий из пылавшего жаром огня, но и рождённых им тварей-мутантов, прошло в алеющий туман будущего ещё какое-то лишённое меры время. В чёрную мглу за спинами укатилось бессчётные ряды коридоров, комнат, дверных проёмов, десятки изрытых и низких сводов, похожих на бетонированные кротовые норы, дюжины исполненных простора больше неба над головой цехов и залов, сотни и сотни изломов, гнутых линий-ловушек этого раскалённого, как чугунная сковорода, исполинского во всех своих сраных смыслах лабораторного комплекса, конец которого был так желанен и вожделенен. Как бы не стремилось казаться, заволакивать ум иллюзией, будто края его чёрным и жарким путям на свете нет, сталкер с наёмником оказывались к нему ближе с каждым оттикавшим мигом, каждым огненно-жёлтым чихом пролетавшей над головой «кометы», крамольной мыслью, падавшей всё глубже в бездонную прорву отчаянья и страха. Химическая реакция в заветном спасительном баллоне за спиной всё ещё продолжала идти, газ ещё был, не иссяк и не улетучился покамест бесповоротно, оставив хозяев мучительно отдавать концы от гипертермии. Сколько жизненно важного его ещё оставалось в тесноте толстых металлических стенок, Шрам с Меченым не знали, не могли знать, даже приблизительно догадываться, и всё острей и болезненней оттого вставало поперёк извилин злостное и вопиющее до искр и молний непонимание, почему неведомые и сгинувшие наверняка в забвенье лет уже вместе со своими детищами архитекторы и инженеры не проложили к пункту управления, к самому сердцу Генераторов хоть сколько-нибудь прямой и беспрепятственной дороги. Это оставалось справедливым для одиноко пустынного и полного сохранившихся в нём навсегда рек застывшей крови и истлевших «монолитовских» трупов бункера управления «Выжигателем», места едва ли больше страшного и тёмного, чем подземное огненное царство Генераторов, для живших в памяти Х-16 и Х-18, для подземелий «Агропрома», горестно памятных Меченому фантомной болью такого же фантомного прошлого. Везде и всюду в этой адской паутине изрывших нутро Зоны подземных пристанищ несбывшихся человеческих мечт о прекрасном светлом будущем без всего тёмного, порождённого им, сохранялась такая картина — а значит, те оставшиеся на чёрно-белых, ветшающих всё пуще изо дня в день плёнках инженеры и строители из далёкого полувекового прошлого в чём-то таки были правы. Сделали так, как сделали, ведомые логикой, непонятной из высокого горизонта сегодняшнего дня, но неоспоримо железной и авангардной во мгле того давно ушедшего прошлого. Их волей и умыслом коридоры и ходы не стлались прямыми, как рельсы, а вились, бросались из стороны в сторону, виляли червём, ужом, медленно и вымученно, но верно ведя к своим исходам и тайнам. В какой-то момент тьма их маски-золы спала, начала расступаться, исчезать, знаменуя собой наступивший-таки в конце туннеля свет. Причём, что забавно, напрямую так, безо всяких метафор и фигур речи: грязный и тёмный подземный туннель действительно заканчивался ниспосланным лампами в потолке светом, не смотря на то что вся лаборатория тонула во тьме обесточенной. Иссякли тут и вездесущие «кометы», будто место сие для них значилось табуированным. Шрам с Меченым поначалу даже не хотели в это верить, настолько явной иллюзией смотрелось то, что несли лучи света им прямо в глаза. Осветлённый коридор очистился от чёрной сажи почти что дочиста, кончался захлопнутой не до конца броневой дверью, такой же, как в начале пути, был подлинно чист от огненных шаров-самородков и затянут прохладной, ощущённой сталкером и наёмником сразу же, в мгновенье ока, так, что спутать её с глюками разума не представлялось возможным. Всё сходилось, на крыльях логики складывалось в единый паззл: это и было преддверием в секцию управления установками. Таким и должен быть в сказаниях конец пути, об этом же и говорила память, проецируя в сознание запомнившуюся навеки схему из дежурной каморки.       Подведясь со сбросившей оковы осклизлой черноты побитой плитки, Шрам с Меченым подобрались к створке шлюза. Ум у обоих запылал спичкой, нервы натянулись тетивой сотен луков, шквалы хлада бились друг с другом внутри, а пульс рос с той же неуклонностью, с которой несётся в низину снежный шар, становясь всё больше и больше, исполняясь смерти, страха, погибели, разрушений. Цель, краеугольный камень, смыслы, в конце концов, пупок всего их существования сейчас, в этом месте и в эту судьбоносную, решающую всё секунду прятался там, за парой десятков сантиметров несгибаемой броневой стали. Разум, сознание, чувства, всё, что наполняло черепную коробку двоих отщепенцев, обманувших свою властительницу, не справлялось с накалом страстей и эмоций. Ведь даже будучи со всеми потрохами сожранным и гарниром закушенным апатией-безразличием, сумасшедшей, пекущей обречённостью, невозможно было устоять перед прорвавшим дамбу свирепым напором эпилога судьбы, последними её строками и абзацами. Никак не развязкой, которая и у Шрама, и у Меченого, в залитых доверху кляксами писаниях жизней их обоих зияла уже в пустоте за спиной. Пот от этого рвался наружу, усталые руки безнадёжно тряслись, но это не сумело помешать двум их парам железной, как утюг, хваткой вцепиться в едва открытую створку и что было мочи потянуть на себя. Старый металл заворчал, заскрежетал, его захрясшие петли жалобно хрустнули, после чего коридором в темноту помчался удар очень громкого и нещадного к ушам железного визга, и массивная дверь, сдвинувшись с мёртвой точки, доехала до открытого упора уже без помощи сталкера с наёмником, пользуясь силой каких-то своих внутренних механизмов, пробудившихся вдруг от многолетнего сна. Там, за рамкой её проёма, взору открылось чистое от копоти шестиугольное пространство с ещё тремя глядевшими друг на друга дверьми. — Все эти двери в лаборатории открывались централизованно, — начал Шрам поток мысли. — А эта, видать, заклинила. Поэтому «кометы» с полтергейстами сюда и не попали. — Повезло нам, значит, — экспрессии вымотанного Меченого хватило лишь на то, чтоб пожать плечами. — Как знать, — засомневался наёмник. — Что бы не ждало нас дальше, отсюда надо будет ещё как-то выбраться. — Ну, сюда же мы как-то прошли, — сталкер не понял, не догадался сразу о том, о чём говорил Шрам. Тот медленно и немо повернул к нему голову, взглянул пустым и серым смирением в глаза. — Газ из баллона вышел. Ну, не весь ещё — отключи систему, кстати. Но на обратный путь его уже точно не хватит.       Меченый, наивно полагавший до шедшей прямо сейчас неприлично долго секунды, что сегодня серой гамме в палитре чувств уже никак не проиграть, лишь чудом, вздрогнув, не припечатался макушкой о потолок. Ему показалось, будто грудь его до самого сердца сотряс удар молнии, инфернальная лавина миллионов вольт, ну, или, на крайняк, разряд шокера в привычно знакомой подворотне, где он ходил не одну сотню раз, и всё ведь, чёрт возьми, было всегда нормально. Спокойно, размеренно, исполнено своего привычного черёда, разбитого вдруг грянувшим с ясных небес громом той самой чёртовой молнии. Так пришло разоружающее сознание того, что он оказался в ловушке, взявшей в залог его собственную жизнь. И какая ведь простая, бесхитростная, как пять обыкновенных звонких копеек! Забытый, растаявший во мгле тьмы путь назад. Сюжет, смело достойный страшилки на детском утреннике, и вошедший вдруг в пасмурную реальность прямо через парадный вход. — Как это?! — сталкера сразил настоящий эмоциональный буран. Его снежный вихрь смешал всё в один грязно-бурый коктейль, и он не знал, что бьёт по нему больше всего: страх ли перед замкнутой клеткой, обида ли от простоты, от глупости свалившейся напасти, злость ли на обведшего его вокруг пальца Шрама, или же удивление от того, что жизнь его ему ещё, оказывается, не опротивела настолько, чтобы с ней расставаться. — Ты хочешь сказать, ты завёл нас обоих в сраную ловушку?! — Не я завёл, — так вот совершенно спокойно и просто, уверенно в себе, как в боге, открестился наёмник. — Она завела. Ты ещё не понял, Меченый? — Голос Шрама шёл из его уст как ледокол. Неспешно, железно, безо всякого надрыва ломая любое сомнение, и становился оттого с каждым словом страшнее. Невыносимее от неколебимого понимания, что Шрам безоговорочно прав во всём, что говорил. — Откуда, по-твоему, взялись все эти путеводные совпадения? Почему нас не сожрали те сраные муравьи? Какого лешего вдруг мумия так просто наигралась тобой да отпустила на все четыре стороны? А с какого вдруг перепуга Госпиталь очутился именно тогда и именно там, где нам было нужно, и вывел туда, куда надо было? Как так нас не пришил самый подготовленный отряд фанатиков наверху; а главное — как ты так вот просто отгадал чёртов код? — С каждым новым вопросом Шрама Меченый смурнел всё больше. Его сотрясённое, перегруженное сознание само начало, как Магомед, искать путь к истине, идя тропою догадок, и, главное, делало это успешно и верно, в высшей мере нечувствительно к новым ударам новых волн отчаянья, познававшего сейчас свой новый рассвет. — А здесь, внизу, осталось в пыли ровно два ССП. Именно, сука, для нас двоих. И, наконец, вот: ты тоже совсем позабыл о пути назад, как и я. Вспомнили только здесь. Здесь вот, в едином сраном месте во всей лаборатории, где нету «комет» и полтергейстов, а дверь ожила, стоило только её тронуть… Это всё Зона, Меченый, всё Зона… — Даже то, что… — перебил тот и, столкнувшись опять со взглядом Шрама, запнулся. Будто ком в горле завёлся, где его не бывало уже бог знает с каких времён. — Что между нами?.. — Даже это, — Шрам опять не думал — знал. Он успел смириться с тем, что осознавал, что стало и виделось ему неотложной правдой, вложенной в голову самой Зоной. Она помыкала им, его компаньоном и побратимом Меченым, их судьбами, жизнями, даже мыслями и чаяньями, как оказалось теперь. Они были не бунтари, не мятежники — маленькие, ничего не смыслящие дети, которым поддались в их наивной детской игре. — Дороги назад уже нет, Меченый. Что в прямом смысле, что в переносном. Но ради бога, отключи ты охлаждайку хоть для приличия! В сосульку ж превратишься.       Услышав товарища, сталкер действительно вдруг заметил, что бросавшая в пот жара, с которой система едва справлялась, сменилась освежающим дыханием Дедушки Мороза, и выключил чудо-приблуду, вернувшую его из прострации потрясений в требовавший действия реальный мир. Они со Шрамом, оставив разговор, проникли в то самое шестиугольное помещение-развилку. Пол его устилала белая плитка, большая, чистая, что самое главное — совершенно целая, почти не потрескавшаяся; стены и усыпанные по их верхним краям лампами потолок обладали поразительной, даже, казалось, блестевшей белизной, создававшей на фоне всего прочего стойкое, липко-навязчивое ощущение, будто они уже не старой подземной усыпальнице благих мечтаний, ковавшей некогда самый длинный и самый острый меч рубившего тьму невежества прогресса, а где-то на платформе космической станции, в сотнях километров над землёй бок-о-бок с опустошающим холодом мёртвой чёрной пустоты. Приоткрытый проём левее вёл в какого-то складского образа помещение, забитое оборудованием, сдавшимся в плен пыли и забвению; прямо зиял вход в самое сердце — в аппаратный зал управления, выдававший себя размерами, слабо слышным шумом вычислительных машин и фонтанирующим обилием всеразличных лампочек, экранов и серых ящиков, усеянных кнопками. Справа же была относительно компактная комната, в которой, благодарствуя мягким скамьям-диванам и внушительному столу, узнавалась комната отдыха. Всюду царил призрак бардака, его чахлый и блеклый отголосок последних, полных апофеозной суматохи секунд жизни в лаборатории: случайная изоляция от ненасытного пламени полтергейстов и «комет» позволила сохраниться на полу мирно тлеющим в пыли бумагам и личным вещам, останкам мелкого оборудования, множеству каких-то пятен и клякс, не тронутых ничем — здесь они были как в термосе, капсуле времени, вне власти сырости и ветров покорёженной Зоной матушки-природы, медленно, но верно возвращавшей в свою родную гавань всё то, что стояло созданным когда-то давно рукой человека. Там, снаружи, отделённые тысячами и тысячами кубометров освобождённой от оков двуногих узурпаторов земли, безмолвно и медленно разрушались дома, осыпались мосты, немо хрустела в зубах ржавчины брошенная давным-давно техника, ставшая пожизненным обиталищем для трёх радиационных братьев-лучей. То же самое станет когда-то и с этим порочным и проклятым судьбой подземельем. Его стены и перекрытия дадут слабину, станут быть незыблемыми денно и ночно, и тогда лаборатория рухнет в лету, превратившись взаправду в то самое пекло, которым и есть сейчас. Но это будет потом, позже, станет хоть и неотвратимой, но далёкой действительностью, далёкой правдой. Сейчас же всё здесь смотрелось ещё целым, даже свежим, если убрать волшебной палочкой укоренившийся тут со всеми концами дух смерти, вполне себе капитальным, крепким и… каким-то подозрительно обыденным, невзрачным. У Шрама с Меченым не возникало в душах каких-то инородных чувств, ощущений близости развязки всего того необъятного клубка, который вьюком из километров егозы повис у них на шеях. Не этого они ожидали от мета, давшего жизнь Зоне.       Первым делом их обоих, ясно, потянуло в напичканный электроникой зал управления. Десятки наполненных лампами металлических шкафов ютились друг у друга под боком, сотни и тысячи кнопок и датчиков тянулись моргающими вереницами из края в край, создавая извращённый фантом дискотеки. Во всей их разноцветной середине находилась какая-то странная круглая платформа, окаймлённая похожими на сами Генераторы шарами, с виду, такая же, как та, из которой, точно джинн из лампы, явился Меченому представитель О-сознания, но больше всего глаз цепляло даже не это: в отдельных местах, то тут, то там, валялись у приборных панелей иссохшимися в мумии тела людей, облачённых в бело-голубые комбинезоны. Такие могли быть у сгинувшего под баррикадами ЧАЭС «Чистого Неба», вот только никак не у научного персонала работавшей до самого рождения Зоны лаборатории «Х». Их вид пробудил в памяти Меченого что-то очень знакомое, навязчивое, какое-то крайне едкое и липкое дежавю, упорно упрямое и скупое на хоть какие-нибудь дальнейшие свои детали. В его голове ныло, саднило ушедшее в небытие прошлое. Для Шрама же это резонно оказалось хоть и малость нежданной, но понятной и естественной картиной. Жившие в мозгу червями-паразитами догадки, обитавшие там долгими месяцами крамольные мысли воплотились в явь, нашли здесь свою закономерную и чёткую, словно Альфа-Центавра в ясной всеночной небесной бездне, финальную жирную точку. Досадой вспомнились залитые супружеской парой из тумана и миазмов Болота, база тайного клана в их сокрытых пеленой неведенья бурых дебрях, Лебедев, Каланча, Суслов — все те волки таинственного прошлого Зоны, что притворялись овечками, создали себе своё собственное стадо и бесславно унесли его с собою у подножья бетонных джунглей атомной станции. Теперь, всплыло вдруг, это ещё не был конец — они нашли его здесь, в колыбели всего самого тайного и самого удивительного, окончили свой тернистый путь к Олимпу светлого будущего там, где его и начали. — Знакомые цвета у их формы, — пространно, вязко, словно заворожённо испустил в пространство Меченый, всё ещё не выбравшись до конца из анналов собственной многострадальной памяти. — Знакомые, блин, но никак не вспомню… — Это «Чистое Небо», — хмуро поведал Шрам, избавив его нейроны от возбуждения. — Шарашкина контора с Топей, от души поимевшая год с лишним назад нас обоих.       Меченый сощурился, удивился и непонимающе уставился на него. — Долгая история, в двух словах не распишешь. — Ясно… — угрюмо ответил сталкер. — Что тогда будем делать? Разнесём здесь всё к чёрту? — Не исключено. Но сначала надо бы попытаться разобраться со всем этим бардаком, — Шрам указал рукой на гудевшую во всех углах аппаратуру. — И как же? Опять понадеемся на этот твой «голос свыше»? Мёртвые, вон, если ты заметил, не сильно захотят делиться премудростями управления всем этим хламом. — А вот это ещё не факт, — пристальный взгляд заострившихся глаз наёмника, идя в стороне от уставшего уже недоумевать Меченого, иглами понёсся в проём комнаты отдыха, в котором, будто кучка фруктов-овощей натюрморта в лакированной деревянной рамке, смотрелся восседавший на кресле труп. Иссохшийся в зелёно-коричневую мумию, но не сгнивший, в таком же, как и у остальных своих собратьев-не упокоенных, осевшем на нём бело-голубым мешком комбинезоне «ЧН-1». В левом его виске зиял обрамлённый давно запёкшейся кровью кратер пулевого отверстия от девятимиллиметровой пути ПМа, который мертвец сжимал в костлявой руке, а по правую сторону раскуроченной головы ткань кресла закономерно укрывала кроваво-мозговой засохшей кашей внушительная алая клякса. Обезображенное посмертной кистью лицо с ходу показалось Шраму очень знакомым, определённо виденным ранее и хорошо запомнившимся. Подойдя вплотную, наёмник сразу узнал в нём старика-Лебедева, бывшего главу чёртового «Чистого Неба», унесённого из его нелёгкой жизни багровым смертоносным киселём выброса. Тогда, в далёком 2011ом году, на баррикадах чёртовой атомной станции, под шквальным огнём сражавшихся насмерть фанатиков-«монолитовцев» и в бесчестном плену созданной, подло внушённой ему Лебедевым пелены лжи. — Ну вот и повидались снова, профессор, — исполнено иронии сказал Шрам его бездыханному давным-давно телу, представляя, будто оно всё ещё его слышит. Вполне возможно, в какой-то мере так и было. — Не дожил ты, старик, до нашей новой встречи. Теперь ты, видать, таки лучше моего знаешь, похоже чистилище на Зону или нет… Хотя, вряд ли. Ты ж в аду, не иначе. Какое там чистилище?.. — Ты его знаешь? — ожидаемо спросил вставший по левую руку Меченый. — Знал, — ответил наёмник, не сводя глаз с трупа. — Это Лебедев, знакомься. Экс-главарь «Чистого Неба» и твой экс-заказчик. Это он в своё время наплёл мне лапши на уши и заставил носиться за тобой. По его приказу убили твоего друга Клыка.       Сталкер отвёл взгляд, опустил голову и взялся немо стоять так с полминуты. Разум жалобно скорчился от очередной попытки нырнуть в растворённое мутным киселём прошлое, выстроить перед глазами паззл того, что волею истязателей подчерепного пространства Меченого безнадёжно стёрлось, смазалось, замаралось о неведенье и путаницу, положить конец которой уже вряд ли б смог даже Доктор. Ему казалось, что лица Клыка, Призрака, его потерянных друзей, приходивших к нему в видениях в башне Лесника, вот-вот таки вспомнятся, воспрянут торжественно и триумфально из радиоактивной пыли забытья, но этого так и не случилось. Изъязвлённые пласты нейронной хроники уже обросли метастазами, не поддавались воле своей желанной новой жизни, засохнув и закостенев так же, как лежащий сейчас перед сталкером труп его умершего противника и врага Лебедева. — Он оставил предсмертную записку, — Меченый указал на пожелтевший небольшой листок бумаги, лежавшей перед телом на столе и плохо заметный в пыли на его белой глади даже вблизи. Шрам молча нагнулся, взял листок в чуть напряжённые от муштры аккуратности руки и побежал взглядом по мелким, но ровным каллиграфическим строкам. — Читай в голос, — потребовал Меченый. Наёмник зыркнул на него быстрым задуманным взглядом, вернулся вниманием к тексту и таки внял просьбе компаньона: — «Не знаю, на кой ляд я вообще пишу это… Листок всё равно сгорит вместе с моим телом и со всем здесь, когда я запущу систему самоуничтожения. Я учёный, и в белиберду вроде загробной жизни не верю. Никто этого не прочитает, никто не найдёт. Как и меня самого — никто не вспомнит… Вероятно, того требует моя убитая безысходностью душевная натура. Забавно… Как же, всё-таки, непонятна и загадочна природа человеческая… Мысли, желания, поступки… Может, это просто желание моего сознания как-то структурировать перед смертью бардак в голове?.. Не знаю. Я ничего сейчас уже не знаю, не понимаю и… не хочу понимать. Мне уже всё равно. Это провал. Дело всей моей жизни взяло и кончилось ничем. Школа, институт, многолетняя научная работа, годы унылого, серого одиночества, пролетевшие одним днём на пути восхождения к чему-то большему. Наконец, успехи, высоты, новый секретный правительственный объект в Городе Энергетиков, острие прогресса… Эксперименты, опыты над человеческим геномом, над информационным полем, новыми границами человеческого сознания и разума… Как же всё непередаваемо звучало, как непередаваемо всё это тогда ощущалось. Всё это тогда было ещё несбывшейся мечтой, мифом, самой сладкой из всех возможных утопией, в которую я верил с ортодоксальной истиной и убеждением, много пуще, чем всякий верующий… И теперь всему этому настал окончательный и бесповоротный конец. Мы должны были сделать мир лучше, чище, светлее, продвинуть всё человечество в сияющий мир воспетого в чаяньях будущего, но в очередной раз заигрались, зазнались, переоценив свои силы и породив на свет Зону. В тот момент рокового 2006ого всё разбилось вдребезги, все наши мечты, чаянья, надежды… С тех пор единственным моим долгом было выключить Генераторы и убрать Зону, воспрепятствовать дальнейшему изливанию энергии Ноосферы в наш общий земной мир. Я столкнулся с тем, что не видывал прежде ни один из людей… Столкнулся с Зоной. С плодом того, к чему привела дорога благих намерений. Я не знаю, как я выжил, как пережил всё это и сумел выбраться из того ада, в котором окончу свой путь сейчас. Я даже создал собственную группировку, то, что в нормальном чистом пока ещё мире называют ОПГ и террористическими организациями. Очутился тем самым по ту сторону закона того мира, который хотел когда-то улучшить, но меня это уже совершенно не волновало. Всем смыслом моего бытия стало уничтожить Зону, вернуть время вспять, искупить свою вину — свою и своих коллег, многие из которых стояли со мной плечом к плечу до самого конца. Я не оправдал их надежд, предал их так же, как-то, к чему стремился сам. Столько людей погибло из-за меня, из-за моей гордыни… Я шёл через Ад, через пекло самой настоящей войны, воочию наблюдая результаты того, что делал раньше сам. И вот я здесь, в пункте управления чёртовыми Генераторами, которые теперь просто не работают. Или они — или аппаратура… Она просто не слушается. Похоже, она не сумела пережить стольких выбросов. Её теперь не отключить, не остановить Генераторы — а даже если и да, то Зоне это никак не навредит. Мы пробили дыру в другое, совершенно непонятное нам измерение, которое теперь медленно, но верно пожирает наше. Я не в силах это остановить, и никто теперь не в силах. Это означает ничто иное, кроме как неминуемый конец. Зона медленно, пусть по считанным десяткам метров, но продолжит разрастаться по всей Земле. Мы, те, кто заварили всю эту кашу, кто водворил её в жизнь — и я в их неуклонном числе — заигрались, увидели в себе богов, полезли туда, где ничего не знаем и не рассчитав последствий, даже не подумав о них. По себе знаю: я о них не задумывался. Для меня важна была лишь неугасающая поступь прогресса, амбассадором которой я себя мнил, и которая в конце концов затопчет нас всех в могилу. Пришло время платить по счетам. Моя жизнь закончится здесь — дальнейшее её продолжение не имеет более абсолютно никакого смысла».       Нервно, дёргано, но на одном напряжённом, наэлектризованном дыхании читавший предсмертные строки Лебедева Шрам закончил свою речь там же, где окончились буквы на исписанном с обеих сторон листе, и разлившаяся в пространстве тишина пошла эскортом объявшего воздух обречения. Её немое и звенящее беззвучие стало ударом грома, блестящим от лака молотком судьи, огромной, как старый псевдогигант, и жирной, как бюрер, чёрной точке в эпопее суеты двоих сталкеров из ровных, неиссякаемых шеренг и линеек тех, кто не считаясь ни с чем желали и стремились разгадать Тайну Зоны, но зашедших в этом на пару шажков дальше всех остальных. Последние слова наложившего на себя руки учёного воплотились в приземлённой вышине чёрным, но не лебедем — целым драконом, крылья которого простирались в стороны за горизонт, заслонили собою солнце, погрузили шедшее хромое настоящее в темень чернее той, власть чья царила в лаборатории. «Это провал, конец. Конец жизни» — голос давно покинувшего земной мир Лебедева так и звучал протяжным эхом, знакомо в голове Шрама и воображённым в голове Меченого. — Погоди, как это?! Не сходится, — нервозно протараторил последний, едва не самими нервами ощущая, как душа его плашмя сверзилась прямо на раскалённые угли. — Я ведь добрался до «О-сознания»! До клики тех херовых учёных, что подключились к Ноосфере и устроили здесь весь этот балаган с долбаными аномалиями и грёбаными мутантами! Создали Зону! И я их убил! Всех до единого прикончил! Должно же это было хоть на что-то повлиять! Они должны были хоть как-то связаны с этими растреклятыми Генераторами… Как же…       Причитая себе что-то тихое дальше под нос, сталкер снялся с места и прошёлся туда-сюда, пуляя быстрые, ка ураган, молнии то на свои ботинки, то на диваны, то на белоснежной чистоты плитку. Сознание его в упор отказывалось верить, что створка ловушки захлопнулась, что мышеловка сработала, а обратного пути нет что в поэтичном, что, самое досадное и нестерпимое, в прямом смысле. Наёмник стоял на месте, всё думая неведомо о чём и продолжая держать в руках предсмертное письмо, буравить его взглядом глаз застывшей словно для старинного фотоаппарата головы. — Может, это была такая же иллюзия, как и Монолит, — предположил он почти что карикатурно обыденным тоном, так, как если бы они вдвоём сидели где-нибудь на кухне и закусывали водку огурцами. Тоном, за рваной завесой которого скрывалось хладнокровное и совершенное приятие уготованного ему судьбой. — Хитро же. Дать понять кому-то прорвавшемуся в Саркофаг, что Исполнитель Желаний — иллюзия, а следом подать ещё одну. Попробуй тут не купиться… — Чёрт, да это… это же… Я не… — Хотя, может, они и не были выдумкой, а существуют взаправду. Но доступ к Ноосфере был только у них, как и прямая связь с Генераторами, и когда ты их завалил, то контроль над всем этим просто прекратился. — Шрам наконец оторвал взгляд от записки Лебедева и небрежно швырнул её обратно на диван. Услышав сказанное им, Меченый, ходивший от заострённых пиками нервов суетливо взад-вперёд, словно бы вступил в сильнейший и мгновенный прозрачный клей, разлившийся под его берцами виною чьей-то нахальной проказы. Хотя, если не отворачиваться от откровенности, — скорей уж, заслугой глубин той страшной бездны, что разверзла в его разуме эта, в общем-то, вдоволь простая и логичная мысль. Сталкер с обезоруживающим и чёрным, как дёготь, откровением обнаружил вдруг, что, уйдя с ЧАЭС ни с чем, совершенно забылся, впал в загребущие длани фрустрации, апатии, и виною их вышвырнул из головы без остатка последние слова призрачного зелёного духа, голограммы учёного из «О-сознания», который предупреждал о том, что с их смертью от его свернувших горы трупов рук энергия информационного поля беспрепятственно хлынет на землю, и чем это кончится, каков окажется итог, исход — не скажет никто. В тот роковой миг Меченый не поверил его словам, счёл их не больше чем дешёвой, как китайские тапочки, попыткой защититься, выиграть никчёмной клеветой свои болтавшиеся где-то между мирами живых и мёртвых жизни. Он и не задумался даже о том, что слова его могли стать правдой. Вспомнился разговор со Шрамом там, ещё за чертой ржавой броневой двери, в котором тот обнажил правду, показал, что оба они давно уже имели ниточки на руках и ногах, идущие невидимыми куда-то выше облаков, в недосягаемую высь Ноосферы, самой Зоны. Может, таким вот образом, руками своего будущего убийцы, она сумела выгрызть себе свободу? Освободиться от ига надзора и контроля своих создателей и повелителей, а теперь, точно так же, убрать с пути и его? Избавиться от того, кто всем нутром желал и нёс ей сам лишь одно?.. — И… И что теперь будем делать?.. — если уж и мог существовать на свете голос, воплощавший собой в воздух чистую, стопроцентную растерянность, то, Меченый уверен, сейчас этот голос принадлежал ему и только ему. — Да чёрт его знает, — честно ответил всё ещё поразительно невозмутимый Шрам. — Можно попытаться «сделать дубль два» и разнести к едрене матери всю аппаратуру. Авось, сработает, что уж там… Или можем попытаться вернуться назад. Сколько-то газа в баллоне ещё осталось, так что, может, мы и справимся. Попытка-пытка, в нашем случае, но… бездействие приведёт сам знаешь к чему. Впрочем, — Шрам взял в руку свой пистолет и продемонстрировал его разбитому обречённостью, буквально уничтоженному чернотой вселенской досады Меченому, — можем взглянуть правде в глаза. Признать поражение и уйти на своих условиях.       Неотличимый сейчас от зомбированного, сталкер опустевшим взглядом исчезающих глаз посмотрел на пистолет, потом отвернулся, склонил голову книзу. Подождал-поразмышлял пару неимоверно, мучительно долгих секунд, отметив про себя, что чёртова жизнь в последние возможные свои мгновенья перед «конечной», вопреки байкам, почему-то никак не стремится нестись перед глазами исполненной светло-грустной горечи лентой лучших своих моментов. Это ведь взаправду был конец, они проиграли. Зона обвела их обоих вокруг пальца. — Скажи, ты… ты когда-нибудь раньше думал, что всё может так вот закончиться? — Скорей, думал ли я, что всё может закончиться по-другому. Для меня такой исход — не секрет и не откровение, Меченый. Из Зоны живым не уйти, так она устроена. Она не дала бы кому-либо себя уничтожить, она слишком сильна и могущественна. — наёмник отвёл взгляд в сторону и уставился куда-то в несуществующую даль. — Мы могли бы стать её частью, как Лесник или Кеша. Но это не для нас, мы другие. Мы подумали, что сильней её, что нам по плечу с ней совладать. Впрочем, мы не одни такие. — Он кивнул на труп Лебедева. — И кончим так же, как все остальные. Выбор, что сделать, за тобой. Мне уже всё равно, что так, что так.       И Меченый действительно начал думать. На роковых его чашах в голове возлегли спокойствие, обречённое и гордое принятие своего поражения, как у Шрама, и, в отчаянный, могучий противовес ему, сумрачный бестелесный призрак надежды на героическое спасение. Он никак не избавил бы его от проигрыша, не сумел бы никак предотвратить свершившийся уже железно и с концами триумф чертовки-Зоны, состязание которой с Меченым закончилось победой её. Теперь борьба несчастного сталкера, дело, ставшее приговором двоим его лучшим друзьям, чьи разумы были всё ещё живы где-то в чертогах Ноосферы; то, что стало смыслом его жизни, потеряло всякий смысл само. Он оказался переигран, разбит, и единственное, что осталось сейчас у него, — это выбор. И он его определённо сделает, перешагнёт его роковую черту, от воли которой дана будет жизнь молве о нём и о Шраме, судьба которой — идти из уст в уста и, в отличии от них, существовать дальше. Так же, как сама Зона, как её аномальные поля и леса, залитые туманом, тишиной, прохладой, неуловимым дыханием смерти территории, которые никуда не денутся и никуда уже не исчезнут. Ведь она — Зона, она сильна и могущественна, она будет играть жизнями и судьбами других, а свою судьбу не доверит никому. Так всегда было, так всегда будет, и кто бы не пытался это изменить, предать анафеме её законы и правила, какое бы упорство, стремление, священную жажду бы не имел, шансов на это она не оставит. Аномалии продолжат грохотать и хлопать; плоти, снорки и кровососы продолжат рычать и верещать, носиться, размножаться, добывать себе пропитание, поддерживая безостановочный цикл жизни, а тёмное, страшное, ужасающее умы людей чёрное пятно чернобыльской зоны на карте мира продолжит расти и шириться, неся свои азы и догмы на всё новые, чистые пока территории, где живут, существуют и радуются насущному своему люди, часы которых уже давно тикают. Судьба которых пусть оставляет им сегодня и завтра, но давно уже предрешена.