Я – заебись

      Эти неоднозначные отношения сведут их в могилу — и обе это понимают. Днем, под прицелом надоедливых телекамер, они ненавидят друг друга так сильно, что того и гляди, разорвут. А с наступлением ночи прячутся по балконам да туалетам, воруя друг у друга поцелуи и остатки здравого смысла.       О муже Вероники они предпочитают не говорить.       У обеих синяки под глазами, да такие сильные, что сам собой напрашивается вопрос: «Вы когда в последний раз спали вообще?». Ответить на него однозначно Настя не может: она исправно ложится спать каждый раз после отбоя, но уснуть ей не удавалось ещё ни разу. Так, под утро, вернувшись, она успевает выхватить у ночи пару часов сна, прежде чем начинается новый день: с его беготнёй и испытаниями, полный неоднозначных переглядок и жгучей ненависти.       Петрова всё так же её ненавидит. Она злится: и на девчонку, и на саму себя, по ночам съёбывает из комнаты, нервно курит за углом и разбивает костяшки пальцев в кровь о несчастные стены школы. Каждый раз думает: «Я больше вообще к этой дуре не подойду» и всё равно постоянно возвращается. Думает: «Дам ей пизды разок-другой, и она больше меня и пальцем не тронет», а потом приходит разъярённая, кричит, замахивается, а Ника только пожимает плечами — мол, бей, если сможешь. Знает ведь, что не сможет.       И Петрова не бьёт, а только целует, вжимая девчонку в очередную вертикальную поверхность. Один раз даже срывается и берёт ту прямо на ледяном подоконнике в ванной, пока все остальные участницы мирно посапывают в комнате. Грубо фыркает «Замолчи», когда Ника, зажмурившись, кусает собственные пальцы, приближаясь к окончанию. А затем, брезгливо поморщившись, уходит из ванной, оставляя девчонку в полной растерянности.       Никто из девочек ничего не подозревает, а Бэлла упрямо молчит, продав свою честность за пару сигарет. Не такая уж и малая цена на этом проекте, правда?       Это продолжается снова и снова, и ни одна из девушек не понимает, как же всё-таки это дерьмо прекратить. Да и, кажется, уже не хочется… прекращать?

***

      В один из таких странных вечеров девушки курят за стеной школы: Вероника снова умудряется непонятно где достать сигареты и снабдить ими Настю. Каждая их встреча начинается с тихой фразы: «Пойдём покурим?», хотя до этого обе клялись и богу, и чёрту, что этого больше не повторится.       После пары напряжённых затяжек Настя вдруг тихо бормочет: — Я вообще-то, вообще… — запинается, глядя на тонкие бледные пальцы Ники, сжимающие сигарету, отгоняет гадкие, пошлые мысли, и продолжает, — не из этих.       Ника замирает. Забавно, но разговаривают они редко. Они делают что угодно: чуть ли не дерутся; целуются до крови и опухших губ так, будто в последний раз; если повезёт, даже трахаются… но только не разговаривают — нет. Предпочитают не обсуждать ситуацию: ведь неизвестно, к чему это приведёт. Каждый раз, срываясь посреди ночи на очередную странную встречу, Ника молится всем несуществующим богам, чтобы Петрова не передумала и просто не сломала ей лицо.       Вероника затягивается так глубоко, что голова кружится — в тишине ночи слышится треск табачной бумаги, — а затем отвечает, передразнивая: — А я, вообще-то, замужем.       Настя, отбросив недокуренную сигарету в сторону, грубо целует строптивую девчонку, силой заставляя ту заткнуться.       Они не будут о нём говорить.

***

      Подобный дурдом мог бы продолжаться очень долго, например, до выгона Вероники с проекта. Но их самолично выстроенный ад заканчивается гораздо раньше, как раз с наступлением родительского дня.       Седьмая неделя – словно гром среди ясного неба. К девочкам приезжают мамы, а тех, у кого мамы нет, навещают родственники. В комнате воцаряется уютная атмосфера, что так кстати подмечает Ника, а Настя в ответ на эту фразу смотрит на неё как-то иначе: с любопытством и какой-то… гордостью, что ли?       Петровой даже не грустно: да, матери у неё нет, да и слава всем богам. Толку от неё было мало, только побои да огромный багаж психологических травм. Настя не расстраивается, когда ко всем приезжают мамы — для неё это слово давно обрело другой смысл. У неё была своя мама: женщина, которая дала ей все, начиная от воспитания и здравых пиздюлей, и заканчивая криками и ударами рыбой по лицу. Эти воспоминания вызывают у девушки смех, и даже нет никакого намека на обиду: в месте, где она росла, по-другому не воспитывают. И это даже хорошо, ведь с такими как Настя иначе никак.       В комнате стоит шум и гам, одноклассницы живо рассказывают матерям о своих буднях, а Петрова сквозь призму мыслей вдруг понимает, что сегодняшнюю встречу придется отложить. Она незаметно бросает любопытный взгляд на Нику, и та грустно кивает. Даже слишком грустно.       Сегодня, впервые за долгое время, Насте даже удаётся заснуть. Правда просыпается она каждые пару часов, порывается сбегать покурить, но тут же замирает на месте, думая, что девчонка, скорее всего, в соседней комнате уже пятый сон видит.       Та, конечно, тоже не спит: в голове так много мыслей, что дышать становится трудно, хотя в комнате прохладно и воздуха достаточно. Сначала — мама, которой не стало несколько лет назад, а их последняя встреча закончилась полнейшим дерьмом. Затем — муж, к которому она, кажется, уже ничего не чувствует. После — Петрова, вспоминая взгляд которой, девушка тут же покрывается мурашками. И вместе с тем дикое чувство вины перед всеми вышеперечисленными.       Она пытается думать о муже, но ощущает только отвращение и желание сбегать покурить. Вспоминает маму — и тут же глаза на мокром месте. Было бы здорово, если бы она приехала: наверное, та бы ей обязательно гордилась. Хотя, если бы узнала, что Вероника вытворяет по ночам — сразу бы разочаровалась в дочери. Ника так и ворочается почти до самого утра: заснуть ей удается только перед самым рассветом. А ещё через пару часов наступает новый день — и снова череда испытаний, заданий, неловких переглядок…       Чёртов день сурка.

***

      — Как думаете, кто к вам приехал? — задает вопрос мужчина, чьего имени, конечно, никто не запомнил.       — Мама, — уверенно отвечает Настя, смотря прямо в камеру, — вчера ко всем биологические мамы приезжали, а ко мне родная приехала.       Когда в помещение заходит воспитательница из детского дома, Петрова обнимает её так сильно, что аж страшно. И чувствует себя в этих объятиях так глупо: снова маленьким, никому не нужным ребёнком, который упрямо надеется, что всё будет хорошо. Она уже давно привыкла к надоедливым камерам и даже научилась их игнорировать —девушка продолжает обнимать воспитательницу, не замечая никого вокруг.       До тех пор, пока…       — Как думаешь, кто к тебе приехал?       — Му-у-у-ж, — довольно тянет Вероника и улыбается так искренне, что всем вокруг непривычно, — муж-муж-муж.       И, не договорив, бросается вперёд, навстречу вошедшему молодому парню. Повисает у него на шее, словно обезьянка ручная, бормочет: «Я думала, ты не приедешь» (думала или хотела?), пока тот беззлобно смеётся, целуя её в висок, и отвечает «Ну как же я не приеду, глупая?».       Настя в этот момент, кажется, забывает как дышать. Сжимает женщину в объятиях так сильно, что та айкает, с любовью треплет девушку по голове и бормочет: — Сила есть — ума не надо, ты как всегда.       Петрова тут же выворачивается из объятий, неловко бормочет: «извини» (не умеет совсем), и пристально следит за единственной парой на проекте. Те, кажется, никого вокруг не замечают: обнимаются, целуются даже немного, быстро-быстро что-то друг другу рассказывают. Замечая, что оператор отвлекся на других участниц, Настя пристально смотрит на девчонку, зная, что та без слов почувствует этот взгляд. И она чувствует: тут же оборачивается и смотрит девушке прямо в глаза, пока её чёртов муж (кажется, его зовут Рома) обнимает её сзади за талию.       Обнимает.       Её.       За талию.       Настя сжимает челюсти так сильно, что желваки на скулах ходуном ходят. Ногти, уже по привычке, впиваются в ладони, а дышать, сука, так сложно, словно из помещения резко весь воздух выкачали. Ей хочется подорваться, буквально подлететь к этим двоим и засунуть его руки… куда-нибудь подальше от этой девчонки, которую она давно уже сделала своей. Петрова ещё не понимает, как называется то, что она испытывает, но это чувство ей определённо не нравится.       Как-то неожиданно Настя осознает — благо, что хоть засосы зажили уже, и от этого усмехается. Ника продолжает смотреть на неё грустно-растерянно, но, словно прочитав мысли, проводит рукой по шее и улыбается тоже. Петрова моргает быстро-быстро, аж растеряв всю свою злость.       Они уже законнектились с ней, что ли?       Жгучее чувство ревности забирается под ребра и, кажется, прописывается там на год вперед: всё последующее испытание Настя не может сосредоточиться, то и дело бросая взгляд на этих двоих. Они, кажется, очень даже счастливы: готовят вон, вместе, и этот урод даже не пытается залепить свой жене бутербродом по лицу. Улыбаются, смеются… чем не идеальная пара?       Ника настолько поглощена готовкой и мужем, которого, кажется, будто подменили, что за время испытания даже ни разу не смотрит на Настю.       Хотя, конечно, это требует от девчонки больших усилий, но мы об этом никому не расскажем.       Петрова упорно пытается объяснить маме очередной ингредиент блюда, когда в голове проносится: «Он, наверное, неплохой муж. Подходит ей: красивый местами, статный даже, дети бы, должно быть, вышли неплохие». И тут же, от своих собственных мыслей, с грохотом роняет ложку, вздрагивая.

он даст тебе машину и уютную квартиру, стабильный доход и статус жены.

      Осознание того, что этот ублюдок подходит Нике больше, чем она сама, вызывает у Насти желание подойти и начистить ему ебало. Ну так, чтобы не обижал больше. А лучше, чтоб вообще исчез нахуй с лица земли и не портил всё на свете.       Было бы что портить.       До конца испытания Петрова так и не может сосредоточиться, роняет всё на свете, пересаливает и вообще творит чёрт-те что, пока разум прожигает одна ебучая фраза: «Если бы не этот Рома, у них бы, возможно, что-то вышло». Но это не точно — скорее всего, Настя бы просто нанесла девчонке множество тяжких телесных.

я заработаю все деньги мира, когда они тебе будут нужны.

      Когда испытание наконец заканчивается, Петрова хочет просто сбежать нахер из этой грёбаной школы. Благо, сбежать есть куда: накануне вся команда девочек устроила ей бойкот и съебалась из комнаты, якобы за неуместное попечительство и агрессию. По сути, они правы, но всё равно обидно.       Всё накладывается одно на одно, и в перерыве между съёмками Настя съёбывается из-под прицела камер, чтобы покурить. Выходит на промозглый, уже осенний воздух, ёжится от ледяного ветра и укрывается за стеной школы, на их месте. Вспоминает, как ещё недавно она прижимала девчонку к холодной стене и целовала, молча умоляя ту заткнуться и не портить момент.       Она прижимается спиной к той самой стене и хмурится, надеясь, что Ника всё-таки придёт. И не столько потому, что им бы поговорить по-хорошему, а сколько потому, что курить-то ей, сука, нечего.       Ожидания оправдываются: Вероника преодолевает расстояние от входа в школу до злополучного угла широким шагом за пару секунд, но останавливается в паре метров от Петровой — не знает ведь, чего ждать. Руки трясутся, когда она издалека протягивает той сигарету и зажигалку: Настя всегда первая, это негласное правило ещё со времен их первого раза на балконе.       Петрова с удовольствием поджигает сигарету, затягивается и с тяжелым выдохом выпускает едкий дым. Молчит, даже не смотрит в сторону девчонки, будто та её и не интересует вовсе.       Воцарившаяся тишина тягучая, как мёд, и едкая, как этот дым сигаретный, который они выдыхают с периодичностью в несколько секунд. Говорить откровенно, да и, тем более делать что-то откровенное слишком опасно: дом полон народу, повсюду снуют одноклассницы и надоедливые операторы. Правда, на курение все уже давным-давно забили — это никому не интересно и рейтингов не приносит, потому и не снимают даже.       Вероника вновь глубоко затягивается и начинает тяжёлый разговор первой: — Я не знала, что он приедет.       Петрова меланхолично пожимает плечами: — Ну, ведь хотела же.       — Не уверена, — бормочет Ника и осторожно делает шаг вперёд.       Они снова стоят слишком близко для даже обычных подруг, а для заклятых врагов и подавно: не дай бог, кто увидит. Петрова с силой хватает девчонку за руку, чуть выше локтя, сжимает и тянет Нику на себя, ближе.

с ним проживешь ты до самой старости, со мной, возможно, меньше недели.

      Настя чуть наклоняется из-за, хоть и небольшой, но разницы в росте, и угрожающе шепчет ей на ухо: — А что, проживёшь с ним всю жизнь, будет у вас дом, собака, пару детишек. Чем не жизнь, а?       Злится, но всё равно чувствует, как дрожит девчонка напротив, причём явно не от страха: давно ведь уже вычислила все её эрогенные зоны, потому и говорит прямо на ухо, будто бы специально издеваясь.       Со стороны это выглядит так, будто девушки вновь что-то не поделили, и Петрова пытается решить всё словесными угрозами, поэтому ситуация вопросов не вызывает. Ника неловко хватается за футболку девушки, пытаясь удержаться на ногах. То, какое влияние Петрова на неё оказывает, продолжает пугать с каждым днём всё больше и больше.       Отгоняя от себя далеко не самые приличные мысли, Вероника бормочет: — Звучит неплохо, знаешь.       Издевается — и Настя прекрасно это понимает.       Петрова даже слегка рычит от злости, отпускает руку девчонки и хватает её за капюшон чёрной толстовки, прижимая Нику к себе ещё сильнее.

не обещаю быть вместе в горе и радости, но так тебя ещё не имели.

      — Не беси меня, — шепчет, — или я трахну тебя прямо здесь, ты меня знаешь.       Ника выдыхает, упрямо бормочет «Попробуй» и еле-еле ухмыляется. Она и не думала, что издеваться над Петровой будет настолько приятно — главное, чтобы это не обернулось потом против неё, а то долго придётся перед мужем объясняться.       Для Насти слово «попробуй» как красная тряпка для быка: она кладет ладонь девчонке на шею, сжимая, и несильно её толкает, мысленно молясь, чтобы та подыграла. Ника, как всегда, всё без слов понимает: громко матерится и отступает на два шага назад, упираясь спиной в её, кажется, уже любимую стену. Сыгранная сцена выглядит как маленькая стычка между ненавидящими друг друга людьми — и это именно то, чего девушки добиваются.       Петрова замирает в паре сантиметров от губ девчонки и смотрит злобно-злобно, не убирая руку с её шеи. Взгляд дикий, губы плотно сжаты, челюсть напряжена — злится. Злится и смотрит Нике прямо в глаза, стараясь не опускать взгляд ниже. Вероника подыгрывает, как может: кричит, мол: «Не трогай меня», «Об тебя даже руки марать стремно», а сама, сука, опускает свою ладонь на сильную руку, сжимающую её шею, обхватывает запястье и одними губами шепчет «Ещё».       И как так получается, что любой момент, проведённый с ней наедине, всегда интимнее, чем любой секс?       Настя чувствует, как сильно тянет внизу живота, и на автомате сжимает руку ещё сильнее, пока девчонка напротив ухмыляется и, облизнув губы, прикрывает глаза.       Сумашествие момента разбивается за несколько секунд: тогда, когда на шум прибегают одноклассницы. Откуда ни возьмись материализуется Ксюша, кричит «Отстань от неё», отталкивает ошалевшую Настю и уводит Нику за собой, покровительски обнимая. Уводит и причитает «Не больно?» «Чё ей надо опять от тебя?», пока Ника пытается прийти в себя и глубоко внутри не проклясть Прокофьеву за испорченный в хлам момент.       Где-то рядом уже маячит Бэлла, на лице которой выражение полного ахуя. Она тихонько, почти на цыпочках подходит к Насте и бормочет: — Вы ебанутые, я отвечаю, — и, увернувшись от смачного подзатыльника, с гадким смехом скрывается в здании школы.

***

      А дальше день пролетает совсем незаметно: разговоры с родными, съёмки, фотосессии — нет времени ни выдохнуть, ни подумать. Вечером куча народу собирается в комнате: Настя сидит вместе со всеми, хотя с ней никто демонстративно не разговаривает. Все родственники должны покинуть школу до отбоя, а пока им разрешили напоследок побыть с участницами в комнате. Петрова сидит на дальней кровати, рядом с ней уставшая воспитательница.       — И как вы здесь не устаёте, с этими вашими камерами, — женщина смеётся и устало откидывает прядь волос со лба.       — Это так поначалу только, потом привыкаешь. Тем более, они снимают только тогда, когда интересно, а мы часто бываем ну очень скучными, как и все люди, — Настя усмехается, отвечая на вопрос.       И вроде бы диалог ведет, а сама продолжает выискивать глазами вредную причину своих бессонных ночей. И находит — та сидит в окружении других участниц, рассказывая какую-то историю, а по левую сторону у неё муж, ладонь которого покоится у Ники на коленке.       Настю передёргивает от ревности и отвращения одновременно, а Ника в этот момент делает кое-что очень странное: поднимается, ухватив за руку Рому и пробормотав «Пойдём поговорим», будто на буксире тянет его в сторону ванной комнаты. Когда дверь за ними закрывается с обратной стороны на защёлку, все присутствующие в комнате понимающе улыбаются: конечно, ведь они целых два месяца не виделись, молодые, можно понять.       — Нормальный мужик, — фыркает Ксюша, — не мой тип, конечно, но в целом пойдёт. По-любому Ника его сама довела до всех этих измен.

мой девиз — это честный, упорный труд; он, конечно, расскажет про тебя своей маме.

      Все вокруг одобрительно гудят: сложно не прислушиваться к негласному лидеру коллектива. Комната постепенно погружается в еле слышный галдеж, Настя только молчит, периодически бросая взгляд на запертую дверь ванной, а в голове считает, сколько времени уже прошло. По её подсчетам, не менее двадцати минут, из-за чего ладонь сама сжимает покрывало на кровати, комкая его в руках.       — А ты что думаешь по поводу Ромы, Насть? — вдруг задаёт вопрос Бэлла и щурится, словно лисёнок, хитро-хитро.       Петрова бросает злобный взгляд на мелкую и думает, что за убийство уже троих людей её уж точно упекут на пожизненное.       — Как-то похуй, если честно. Но хилый он какой-то — в подворотне гопники доебутся, Ника быстрее всех раскидает, чем он. Короче, защитить точно не сможет, — резюмирует Настя, желая поскорее закончить странный диалог.       Бэлла подсаживается ближе и тихонько бормочет: — А ты сможешь, да?

позовет мусоров, вдруг на вас нападут. я вырву нападающим трахею зубами.

      Петрова незаметно от всех показывает младшей кулак — и та тут же замолкает, отползая обратно.       — А по-моему, наоборот: мне кажется, как за каменной стеной за ним, — пожимает плечами Вера.

он, конечно, человек хороший. как за каменной стеной и прочий бред.

      Девчонки вокруг довольно кивают: они явно уже успели оценить Никиного мужа. Хорошо, сама Вероника этого не слышала — иначе милые посиделки закончились бы кровопролитием.       — Скучный, — фыркает Петрова, перебирая в руках кубик рубика, — с ним, наверное, и поговорить не о чем.       — Ой, Насть, тебя ебёт вообще? Завидуй молча, у неё хоть кто-то есть, в отличие от тебя, — злобно отвечает Ксюша.

я — агрессивный, обдолбанный, пошлый. зато, интереснее, чем человек.

      Петрова замолкает, сдерживая внутри желание запустить этим кубиком рубика Ксюше прямо в лоб: только бессильно сжимает его в руках, не в силах даже собрать. Выглядит она не очень — волосы спутались после тяжёлого дня, голова опущена, взгляд одновременно и злой, и грустный; и никто, кажется, этого совсем не замечает. Для неё эта неделя — одна из самых тяжелых на проекте.       Девушка пытается отвлечься, кладет голову сидящей рядом воспитательнице на плечо, пока та травит какие-то байки из детского дома, а сама думает: «Я по-любому интереснее, чем он». Думает, и даже сил не хватает отогнать эти неуместные мысли.       Недоделанные молодожёны покидают ванную спустя бесконечных тридцать пять с половиной минут — и Насте даже сил не хватает, чтобы посмотреть на них, таких довольных и улыбающихся. Она пиздецки устала от происходящего вокруг дерьма, и нет сил даже на такой странно-агрессивный, но чертовски приятный флирт.

***

      Ещё спустя час все родные покидают школу, и здание, наконец, погружается в долгожданную тишину. Девушки сбиваются в одной комнате, когда Настя возвращается в свою: холодную и тёмную. Падает прямо на заправленную кровать, утыкается лбом в подушку и выдыхает, испытывая одновременно такой ворох непонятных чувств, что выть волком хочется.       Ника, как обычно, дожидается пока все уснут и тихонько, на цыпочках крадётся в соседнюю комнату. Дверь слегка скрипит, когда девчонка прикрывает её за собой. Она заходит в помещение, присаживается на край Настиной кровати и молча прячет лицо в ладонях.       Кто бы только знал, как она заебалась.       Настя, кажется, уже спит, причём прямо в одежде: глаза закрыты, лицо расслаблено. Ника поднимает голову, бесстыдно пялится на лежащую девушку и ловит себя на мысли, что во сне она выглядит чертовски красиво. Она улыбается и неловко трёт переносицу указательным пальцем.

просто признайся, что тебе скучно. но что-то менять не хватает сил.

      — И что ты в нём нашла вообще? — вдруг говорит Настя, резко открывая глаза.       Конечно, она не спала.       — Блять, — девчонка вздрагивает и забирается с ногами на кровать, прижимаясь спиной к стене, — напугала.       Настя на автомате сгибает ноги в коленях — так, чтобы Нике хватило место, и отвечает еле слышно: — Он скучный… и трахается, по-любому, отстойно, — беззлобно усмехается Петрова, буравя глазами потолок.       — Ну, этого ты точно не знаешь, — фыркает Ника, махая в сторону девушки рукой.       — А, ну сегодня в ванной ты в этом убедилась, ага, — отвечает Настя и закатывает глаза.       Даже на злость уже сил нет, иначе этот разговор давно бы уже перетёк либо в безудержную драку, либо в безудержный, неуместный секс.       — Ты дура? Мы разговаривали, — Ника резко втягивает ртом воздух, будто бы оскорбившись.       — Тридцать пять с половиной минут?       Комната погружается в напряжённую тишину. Обе девушки находятся на пороге какого-то дерьма, и непонятно, что с этим делать дальше. Ника натягивает на голову капюшон излюбленной чёрной толстовки и прикрывает глаза, будто бы прячется от происходящего вокруг.       «Знала бы, что вляпаюсь в такое дерьмо — ни в жизнь бы на проект не пошла», — думает Ника. Думает, и самой смешно: понимает ведь, что нагло сама себе врёт.

я залезу к тебе в самую душу, и даже душу изнасилую.

      Нахмурившись, Вероника прокручивает в голове последнюю Настину фразу и вдруг бормочет, озарённая догадкой: — Тридцать пять… ты, блять, ревнуешь, что ли?       Настя резко садится на кровати, тяжело выдыхая, и по инерции сжимает руки в кулаки: всегда так делает в случае опасности. Она смотрит на девчонку исподлобья, нахмурившись, и сама не понимает, что вообще чувствует. Разглядеть Нику почти не удаётся, ведь в комнате полнейшая темнота, а бледная луна нихрена не справляется со своими обязанностями. Петрова придвигается к девчонке поближе, садится рядом, так же упираясь в стену спиной, и даже не думает отвечать на вопрос.       Ника хмурится, силясь понять, что вообще происходит. Она поворачивает голову вправо и видит, что Настя тупо молча за ней наблюдает. Петрова очень часто наблюдает — и никогда нормально не разговаривает.       Сглотнув, Вероника двигается ещё чуть ближе и шёпотом бормочет: — Ответишь?       Петрова тут же выходит из себя: дергается влево, запускает снова разбитые руки в выцветшие розовые волосы и замирает в миллиметре от губ девчонки. Взгляд её растерянный, бегающий, будто даже виноватый, а дыхание непонятно от чего сбитое. Помедлив секунду, она тут же грубо целует Нику, мысленно проклиная всех богов, ведь обещала же себе, что больше не будет.       Ника улыбается сквозь поцелуй: вот и поговорили, собственно. Она цепляется ногтями за ворот Настиной футболки, слегка приподнимается и ловко перекидывает ногу, оказываясь на коленях у девушки.       Та от неожиданности резко выдыхает, прижимая девчонку к себе за талию: все их «недоотношения» всегда связаны с вертикальными холодными поверхностями, поэтому целовать Нику на банальной кровати в тёмной комнате, чувствуя, как та прижимается ближе и что-то шепчет — как-то слишком уж странно для них.       Петрова даже не торопится сегодня: вся злость за день куда-то подрастерялась, оставив за собой след из растерянности и непонимания. Она, отвлекшись, даже позволяет Нике вести — слегка расслабляется, хмурится, чувствуя, как ладони девчонки смело опускаются ниже. Но спустя несколько секунд дёргается, перехватывает тонкие руки и скрещивает её запястья над головой, удерживая их одной рукой.

я покажу настоящую жизнь, со всем её потом, спермой и грязью.

      Ника тут же еле слышно стонет — в подобных ситуациях непомерная сила соперницы ей всегда нравилась. Она выгибается, когда Петрова проводит рукой от шеи до груди, а затем спускается ниже, цепляя пальцами надоевшую ей толстовку. Поддевая края, девушка несмело тянет её выше, пытаясь снять, но Ника протестующе вертит головой в разные стороны, бормоча «Насть, бля, не сейчас, пожалуйста».       Интересный факт — они ни разу даже не раздевались друг перед другом.       Петрова послушно опускает руку: что ни говори, а силой она никогда ничего делать не будет. Девушка просто запускает ладонь под толстовку, как-то неожиданно для себя обнаружив, что Ника, оказывается, без футболки даже. Настя отгоняет от себя неуместные мысли по типу «Надеюсь, это не он её снял» и, отпустив запястья девчонки, запускает под кофту вторую руку. Уже обе ладони она грубо опускает Нике на талию, рывком прижимая девчонку к себе.       Вероника от неожиданности резко дёргается вперёд и слегка бьётся головой о лоб одноклассницы. И тут же тихо смеётся, потирая ушибленное место. Петрова усмехается тоже, а когда смех прекращается, просто молча, с улыбкой смотрит на неё, ничего не говоря. И улыбка какая-то совсем не такая: не оскал вовсе, как всегда, а что-то иное. Ника замирает, боясь даже шевельнуться, хотя где-то внизу живота сейчас максимально не комфортно и хочется просто, чтобы она, наконец…       Петрова же, наоборот, делает что-то диаметрально противоположное: протягивает руку и несмело заправляет прядь выпавших розовых волос за ухо. И тут же сама вздрагивает, прикрывает глаза и откидывает голову назад, упираясь затылком в стену.       Вероника хмурится, сводит брови и ни капельки не понимает, что вообще происходит. Она двигается ещё чуть ближе и целует растерянную девушку уже сама: так, как всегда это делает — грубо, цепляясь ногтями за шею и еле слышно постанывая. Она, не встретив уже привычного сопротивления, углубляет поцелуй, а сама в нетерпении трётся о бедро девушки.       Настя тут же приходит в себя: подставляет ногу поудобнее, с силой сжимает ладони, всё также покоящиеся на талии, и кусает девчонку за нижнюю губу, чувствуя, как та ускоряется.       И совсем плевать, что кто угодно может заметить пропажу Ники, зайти в комнату и…       — Блять, я… — Вероника бормочет это совсем тихо, собирая в кучу остатки силы воли.       Девчонка утыкается головой в плечо одноклассницы, пока та заботливо придерживает её за спину, не давая упасть с этой чёртовой кровати. Извернувшись, Ника хватается за ворот Настиной футболки и бесстыдно стонет той прямо на ухо, совсем, кажется, ничего не стесняясь.       Петрова резким движением руки хватает девчонку за горло, сжимает, но не сильно: уже давно определила ту золотую середину, где одновременно и приятно, и совсем не страшно. Ника с готовностью выгибается на коленях у девушки, продолжая тереться о бедро, и выглядит это всё как обложка какого-нибудь эротического журнала: чертовски красиво и чертовски грязно одновременно.       — Смотри на меня, — то ли говорит, то ли рычит Петрова, усиливая хватку у девчонки на горле.       Та послушно открывает глаза и встречается с нетерпеливым, почти животным взглядом напротив.       Кажется, она уже говорила, что ничего горячее этого взгляда в жизни не видела?       Настя свободной рукой давит девушке на плечо, прижимая её ещё ближе, и пары таких движений хватает, чтобы положить конец творящемуся в комнате безобразию: Вероника откидывает голову назад, кусает губы, пытаясь сдержать особенно громкий стон, и, наконец, выдыхает, утыкаясь лбом в лоб девушки напротив.       Петрова довольно ухмыляется, разжимает слегка затёкшие руки, вытаскивая их из-под толстовки, и снова целует девчонку: уже более спокойно, даже слегка лениво. А потом вдруг говорит то, что заставляет Нику буквально кубарем слететь с её колен: — Со мной ведь приятнее, правда?       Вероника выпрямляется, еле устояв на ногах, и в недоумении хмурит брови. Когда до неё доходит, наконец, смысл вопроса, она резко кашляет, даже краснеет слегка, что уж совсем странно, и бормочет: — Умеешь ты момент испортить.       — Ну извините, блять, — Настя повышает голос, уже не заботясь о других одноклассницах.       Она резко поднимается с кровати, угрожающе сжимает кулаки и двигается слегка вперёд.       Сначала потрахаться, потом подраться — всё как у людей.       — Перестань, — осмелев, отвечает Вероника, шагая навстречу, — ничего у нас не было.       Настя не отвечает, только недоверчиво фыркает, закатывает глаза и, выдохнув, ворчит: — Курить пошли, идиотка.

***

      Курить в ванной комнате в последнее время очень опасно — недавно абсолютно все ученицы получили нагоняй от преподавателей за курение в помещении: мол, всё на свете уже табачным дымом пропахло.       Настя раздражённо закатывает глаза, подходя к окну в ванной, и, подумав, распахивает его на полную. Вероника тут же вздрагивает от резкого порыва ветра: осенний воздух проникает в комнату, заставляя её поёжиться. Через пару секунд Петрова ловко запрыгивает на подоконник и оттуда шагает на ровную черепицу крыши. А затем, обернувшись, с улыбкой смотрит на продрогшую девчонку и подаёт ей руку.

вот моя рука, котик, держи, — все мосты мы сжигаем сразу.

      Вероника даже забывает как дышать. Только смотрит растерянно на неё и совсем не знает, что делать: этот момент теперь, кажется, нарисован у неё на внутренней стороне век и будет преследовать девушку каждый раз, когда она закроет глаза. Петрова стоит на чёртовой крыше и протягивает ей руку, когда профиль её слегка освещается полной луной.       Ника думает, что она спит. А ещё вдруг впервые в жизни жалеет, что совсем не умеет рисовать.       Настя, вместе со своей протянутой ладонью и хитрой полуухмылкой вряд ли похожа на диснеевского принца, о котором Вероника мечтала с самого детства. Да кого там — она на человека-то вряд ли похожа. Волосы выбиваются из-под наспех накинутого капюшона, под глазами огромные чёрные мешки, руки, как и всегда, разбиты, губы искусаны… но, несмотря на все это, девчонка неловко забирается на ледяной подоконник (тот самый) и смело шагает вперёд, хватаясь за сильную руку.

туда, где красиво и очень опасно; единственный смысл жизни — в любви.

      На крыше чертовски красиво, но холодно — холоднее даже, чем на балконе, и девушки проходят чуть вперёд. Настя усаживается прямо на черепицу, свешивает с высоты второго этажа ноги и постукивает большими, явно мужскими ботинками друг о друга. Вероника, подумав, делает то же самое: садится рядом, плечом к плечу прижимается, надеясь, если что, свалить своё странное поведение на отвратительную погоду.       Ника прячет лицо в ладонях, а сама чувствует, как по позвоночнику бегут липкие мурашки. И непонятно, что со всем этим делать, и разбираться в происходящем дерьме как-то совсем не хочется. Она отнимает руки от лица, поворачивается и переводит взгляд на девушку, сидящую рядом.       Та смотрит вперёд: небо пасмурное, беззвёздное, а сам момент невероятно красивый и вместе с тем невероятно сопливый. Ника протягивает руку, осторожно берёт девушку за челюсть и аккуратно поворачивает к себе. Петрова смотрит на неё как-то совсем странно: взгляд растерянный, расфокусированный. Девчонка в нетерпении кусает нижнюю губу, затем ловко щёлкает девушку по носу пальцем и, пока та не успела прийти в себя и дать ей пиздюлей, притягивает её к себе за шнурок толстовки и целует.

и мы будем вместе, пока не погаснем — просто гори, просто живи.

      Настя вновь перехватывает инициативу, кусается, посылая в жопу всю эту напускную нежность. Углубляет поцелуй, прижимая девчонку к себе ближе за затылок, проводит языком по нижней, уже опухшей губе, слыша тихий стон. Чувства, любовь, отношения — вся эта хуйня совсем не про них и, уж тем более, не про Настю. Поэтому, целуя упрямую, продрогшую девчонку на открытой крыше, она с силой сжимает кулаки, не давая себе проговорить глупую, сопливую и абсолютно неуместную в их ситуации фразу. Петрова разрывает поцелуй и, как обычно, ухмыляется, молча отворачиваясь.

я люблю тебя так сильно, как никто никогда не любил.

      Разговаривать уже не хочется — они разберутся с этим потом. Ну или, скорее всего, не разберутся, а, как обычно, просто потрахаются (либо подерутся).       Чёрт их, вообще, знает, если честно.       Спустя пару минут бессмысленного разглядывания пасмурного, ночного и абсолютно беззвёздного неба, Петрова несильно толкает девчонку в плечо. Та, спохватившись, достает из внутреннего кармана пачку дешёвых сигарет, которую ей по большой удаче согласились купить люди, живущие в доме по соседству. Она достаёт из полупустой пачки пару сигарет, передавая одну из них вместе с зажигалкой Насте: как обычно, она ведь всегда первая.       Петрова довольно ухмыляется, поджигает сигарету, и сразу глубоко затягивается, даже не поморщившись. Ника, наоборот, отобрав из сильных рук зажигалку и подкурив сигарету, затягивается совсем слабо: и без того голова кружится, словно она бухала полночи. В полной тишине слышится крик какой-то ебанутой птицы, и девушки усмехаются, понимая, что время постепенно близится к рассвету.       Ника докуривает до половины, выдыхая облачко едкого дыма, и вдруг бормочет несмело: — Не понимаешь ты нихера, Насть.       Настя морщится: эта девчонка единственная, кто называет её по имени, и если во время секса это еще позволительно, то сейчас как-то совсем неуместно. Она хмурится и вопросительно поднимает брови, даже не озвучивая свой вопрос.       Ника, как обычно, всё понимает без слов и продолжает: — Он меня спас, слышишь? Тупо со дна меня, блять, вытащил. У меня никого ближе него нет.

остаться с ним — просто хуйня, всю жизнь движение вниз.

      Петрова вновь не отвечает, только затягивается сильно, чувствуя на языке горький привкус дешёвого табака. Вероника молчит тоже, устало глядя с высоты вниз, и не может набраться сил, чтобы сказать наконец то, что поставит точку во всем этом пиздеце.       — Я ведь люблю его, понимаешь? — набравшись смелости, тихо-тихо шепчет Ника, но в тишине ночи эти слова звучат чертовски громко.       Петрова спокойно докуривает сигарету, бессовестно бросает бычок с крыши прямо в жухлую траву и вдруг смеётся. Громко, совсем не боясь разбудить кого-нибудь — смеётся так, будто девчонка рассказала ей какой-то глупый и абсолютно бессмысленный анекдот. Ника хмурится — видимо, девушка, сидящая рядом, окончательно тронулась умом. Она ожидала чего угодно: криков, поцелуев, возможно, даже побоев, но никак не этого.

не люби его, люби меня. я — заебись.

А Настя, отсмеявшись наконец, закидывает той руку на плечо, прижимая девчонку к себе ближе, как-то совсем по-сопливому целует её в висок и бормочет: — Не люби его, люби меня. Я — заебись.