Адажио в миноре

Я так часто вспоминаю время моей юности, что кажется, до сих пор живу там, в Южной Франции 1910-го. Мне есть что рассказать.

      — Мсье Диг! — Джин ринулся за учителем. — Пожалуйста, мсье, выслушайте.       — Что такое? — Диг обернулся.       И посмотрел на него не так, как подобает учителю. Джин колебался говорить под таким уничижительным взглядом.       — Я только хотел спросить, почему вы не допустили меня к вступительным. Я показал хорошие результаты.       — Правда? — Диг вскинул бровь. — Будь они чуть более, чем хорошими, ты бы привлек мое внимание.       — Лучшие, — настаивал Джин. — Я опережаю программу своего курса, я преуспеваю лучше остальных в…       — Кто твой учитель?       — Что?       Диг зло хмыкнул в ответ.       — Кто тебя обучал?       Поробев, Джин отвел взгляд.       — Никто, мсье. Но я буквально живу в пансионе. Разве нельзя учиться самостоятельно?       Диг отвернулся от него, взмахнув шелестящим подолом мантии.       — Ты тратишь мое время. Направляйся к себе.       И исчез в узком коридоре. Джин не поспешил за ним — застыл и оказался будто прикован к полу. Стало трудно дышать. Он сосчитал до ста, пока утихомиривал дыхание.       Академия не будет рада слезам ее лучшего ученика.       Джин жизнь посвятил учебе. Не ради академической славы или статуса эрудита. Его обуревала неудержимая тяга к специфическим областям знания.       Антропология религии, образы Вакха в живописи, патологическая анатомия, мертвые языки.       Его увлечения не шли в рифму безукоризненной строгости заведения, а стареющие преподаватели не поспевали за ним в полете мысли. Он был первым среди посредственности, ему не давали и шанса подступить туда, где ему место.       В особенный класс. Под руководством гения.       — Джин? — прозвучал хриплый голос из-за спины.       — Ты это видел? — только и сказал Джин, не оборачиваясь. Ответом послужила тишина. — Что скажешь? Кил?       Кил приобнял его за плечи.       — Это продолжается который год. Ты очень устал за сегодня, ложись спать.       Как бы Джин хотел броситься в их спальню и спрятаться от мира, но когда-то, только вступив сюда, он велел себе не обмякать.       Занятия утомляли достаточно, чтобы Джин забылся в них. К концу дня, когда глаза болели от давления и слова не собирались в фразы, ученики отправились ужинать. Каждый из них уже не походил на подростка, скорее на изможденного ангела из картин фламандцев. Учеба странным образом обескровливала юношей, лишала их лица явных признаков пола. Декан шутил, что ум принадлежит андрогинам. Никто не смеялся.       Джин ел суп из кукурузы и вылавливал оттуда мясо. Откладывал в отдельную тарелку. Кил смотрел на причудливый жест с прищуром.       — Тебе не обязательно так делать.       — Все равно не люблю курицу.       Кил всегда носил одно и то же бесформенное пальто, которое нещадно пачкал. Он первая скрипка в школьном оркестре. Руки дрожали всегда, крепко схватывали только смычок; по слухам дирижер сломал ему пальцы, чтобы мутировали нужным образом и он изящнее ими дрыгал. Оттого он всегда прятал их в карманах. При возможности не пользовался и ложками.       Лакал суп, прильнув к нему губами.       — Какая гадость! — рассмеялся Джин.       — Разве я не похож на псину?       — Псины милые. Ты не милый. Дай вытру рот. — Джин вынул льняную тряпку и приложил к его испачканному подбородку.       — Ты даже вытираешь меня как педик.       — Кожа не будет раздражаться, — подметил Джин. — Все парни тут совершенно не умеют ухаживать за собой. Конченые плебеи.       — Все парни тут, — передразнил Кил, — валятся с ног, когда есть возможность, никому нет дела до чистоты кожи. Мне в том числе.       — Неужели так сложно водить смычком по струнам?       Кил выглядел рассеянно, будто колебался отвечать.       — Нет, совсем нет.       Джин удивленно хмыкнул. Обычно друг велся, когда кто-либо раззадоривал его самолюбие — самолюбие музыканта.       — Сегодня было странно, — заговорил Кил. — Хотя, странно было всю неделю. С тех пор, как за постановку взялся этот Дюре.       Ох, Дюре.       — Наслышан. Это друг мсье Дигу, не правда ли?       Он не видел его воочию, но от имени вскипела кровь.       — Друг? — задумался Кил. — Не знаю. Так или иначе, в этом году мы ставим Фауста, поэтому Дигу будет часто у нас ошиваться.       Дигу видный интеллектуал, в прошлом хирург, разделявший сиамских близнецов и анатомировавший младенцев. Все в его кабинете пропитано запахом гнили. То были и перезревшие плоды, и останки абортированных детей. Дигу было позволено демонстрировать жуткую литературу тела. Помимо трупов он препарировал классику. Был ревностный поклонник Гете, говорил о нем как о своем знакомом и часто оставлял мальчиков после занятий, чтобы вслух им зачитывать Страдания юного Вертера.       Не только ради чтений, разумеется. На них происходил отбор. Он коллекционировал учеников.       — Что он тебе сказал? — осторожно спросил Кил.       Джин сжал ткань своих брюк под столом.       — Сказал, что не гожусь. Не понимаю. Он брал под попечительство ребят, которые не имели и половины моих знаний. Что заслужили они и не заслужил я?       — Тебе так обязательно учиться у него?       — Благодаря покровительству Дигу мне будут доступны любые университеты, — вздохнул Джин. — У меня будет блестящее окружение. Блестящее будущее. Я смогу общаться с Томасом Манном и Томасом Эллиотом. Вот только… Что ему нужно? Какие такие критерии?       — Вместо глупого Дигу ты мог выбрать мсье Дюре и петь в хоре, как я тебе предлагал. Как раньше.       Джин собрался возразить, как вдруг услышал плач. Зарыдал мальчик за соседним столом. Он держал в руках большое блюдо с остатками еды. Джин вздрогнул, когда увидел его покатившиеся слезы.       — Погоди секунду, — сказал он и направился к ребенку.       Стоило мальчику увидеть Джина, как он заплакал с новой силой. Мальчика звали Луи. Его одноклассники бросались в него комками хлеба и тихонько посмеивались.       — Джинджер, — завопил он. — Мне страшно.       — Сегодня твоя очередь, верно? — спросил Джин, поглаживая его по волосам.       — Я не хочу, — всхлипнул Луи. — Не хочу, не хочу!       Джин забрал блюдо:       — Давай тогда я отнесу? А вы, мелочь, пойдете спать.       Луи торопливо закивал и убежал, остальные тоже не стали медлить. Джин остался поднимать хлеб, забирать недоеденное с других столов и отделять объедки от съестного. Напоследок он подхватил и свою тарелку с курицей.       — Не теряй! — крикнул он Килу, когда тот умчался с остальными в спальни.       Во многих академиях существовали собственные суеверия, они непременно заключали в себе школьное привидение или дух умершего директора. В детстве и Джину поручалось относить еду в нижний этаж академии в качестве подношения. Считалось, нечто, живущее там, дух или хтонический женоподобный бог, проглотит какого-нибудь двоечника, если вовремя не убаюкать голод.       Подвал примыкал к канализационной системе. Чем ниже он спускался, тем сильнее оглушал его шум воды. Казалось, сквозь него кто-то говорил.       На самом нижнем уровне Джин оставил блюдо. Не поспешив уйти, он долго вглядывался в темноту. Грохот не прекращался ни на миг.       Но почему так тихо?       Как проснуться с мыслью, будто вы Джинджер Ливенсон:       Носите шаль и рыжие кудри.       Держите себя мягко и элегантно.       Измученно склоняйтесь над холодным кафелем, когда делаете домашнее задание.       Стремитесь сделать свое имя эпохальным.       Вставайте раньше других и гуляйте в саду до восхода солнца.       Любите готовить.       И себя.       Изнеможенный, он вернулся к себе в глубокую ночь. Кил спал на его кровати, заняв добрую половину. Кроме них комнату занимали еще шестеро ребят, они лежали друг на друге и сопели в унисон. Джин осторожно ступал на половицы. Он давно запомнил, какие из них скрипят, будто здание стало его собственным телом. Джин не забрался в кровать, а пристроился у подоконника. Всмотрелся в побледневшее небо, сообщающее о скором рассвете, и не думал.       Ему предстояло долгое завтра.       — Джин, — прошептал кто-то в затылок.       Джин резко подскочил и принялся в панике выискивать того, кто позвал. Никого. Только Кил заворочался во сне.       Устал ведь. Должно быть, показалось.       Надо поспать.       На очередных чтениях в кабинете Дигу Джин зачитывал на латыни речь собственного сочинения. В кабинете пятнадцать учеников. Он не надеялся, что кто-либо из них поймет этот неустанный речитатив о механике рождения, сопокупления и смерти, о том, как элегантно двигают их miasma*, решая, как долго хозяину жить и насколько чудесно пахнуть. Джин считал, что люди — заложники своего тела, а их задача как существа — выйти за рамки возможностей.       Биология и химия — любимейшие дисциплины. Они рассказывают, как работают законы плоти.       — Ты считаешь, что люди некрасивы? — спросил Дигу.       Джин вздрогнул, когда услышал голос. Учитель всегда стоял позади всех и редко показывался, был глухим наблюдателем представлений. Только в редкие моменты решал что-то спросить.       — Я… В каком смысле? — ответил Джин уже на французском.       — Ты в большей степени говоришь о том, что тела отвратительны. Что воняют, едят и изрыгают, противно говорят или выделяют кожное сало. Кожное сало, хм. Я запомню.       — Это естественно для любого живого существа… — задумался Джин.       — Но ты никогда, — чуть тише произнес Диг, — не говоришь о том, что они привлекательны. Что приятно говорят или поют. Ты говоришь о том, что носовые пазухи работают как резонаторы и иногда могут выдать звук, похожий на… Рэнни, спой.       Мальчик, что сидел за Джин, удивленно уставился на учителя.       Джин напрягся. Он помнил Рэна — одного из «класса Дигу».       — Давай же, Рэн.       Рэн поморщился. И запел.       — Говорю тебе, я слышал в коридорах голос. Ангельский голос.       — Воображение разыгралось! Кто бы мог петь?       — Я хотел узнать, и даже приблизился к нему, но в последний момент он заметил меня и убежал.       — Не ходи за голосом. Это плохо закончится.       — Почему? Так поют ангелы.       — Бойся ангелов.       В конце его пассажи подражали мелодии скрипки, они звучали все быстрее и выше, что слух за ними не поспевал. На высочайшей ноте Рэн закончил. Джин не понимал, что должен чувствовать. Это красиво? Возможно. Голос развеял все мысли и Джин замкнулся на одной: «Люди не могут так петь».       — Теперь понимаешь, о чем я? — спросил Дигу.       Джин пытался понять, о чем он думает, но лицо не выдавало ничего. Оставалось безучастным.       — Если честно, — он сглотнул. — Нет.       Дигу опустил веки, затем поднялся, схватил Рэна под руку, и собрался покинуть кабинет, но перед этим:       — Я пригласил старого друга, Жиля Дюре. Он ставит Фауста. Прослушивание завтра, — бросил он.       И ушел.       Во рту возник привкус крови. Губы кровоточили от укусов. Джин решил пойти в библиотеку после того, как на них обновится кожа.       — Ты не должен нервничать, — уверял Кил.       — Я не понимаю, что ему нужно! Он ничего не ответил, а только прорекламировал этого Рэна и свою глупую пьесу! Что я должен понять? Что?!       — Ты слишком много о нем думаешь.       — Я не думаю о нем! Я думаю о вопросах, на которые он не дает ответа.       — Неужели ты жизнь поставишь на то, чтобы завоевать внимание старика?       — Этот дед решил, что он — планка, при чем слишком высокая для меня.       Джин не хотел зацикливаться, но постоянно возвращался к утреннему разговору.       — А дед ли? Сколько ему вообще лет? — спросил себя Джин.       И опешил. Он видел учителя чаще, чем собственное отражение, но его лицо не выдавало ни возраст, ни своеобразие черт. Он запомнил мсье Дигу как мужчину с благородной осанкой и неотесанными манерами, но лицо воссоздать не в силах. Его наружность с трудом поддается точному описанию. Старый, но вроде бы молодой, былой красавец или редкостный урод? Отчетливыми были только руки, покрытые узором пигментных пятен. Такие бывают у печеночников.       — Шестьдесят? — задумался Кил. — Нет, он выглядит моложе. Черт, я не помню как он выглядит.       Занятно.       Джина не особенно интересовали люди. Он не наделял их крикливыми особенностями и отличал друг от друга не замечая как. Но сейчас в нем обострилась восприимчивость к красоте. Он тут же отметил свои рыжину, большие распахнутые глаза и тонкий величавый нос. Тот раздражающий парень, Рэн, имел деликатные азиатские черты и светлые волосы, приближающие его к облику ангела.       А Кил?       Как на один день ощутить себя Киллианом Анксте:       Носите шляпы, но всегда отпускайте несколько рыжих прядей.       Думайте на трех языках.       Располагайте к себе людей.       Смейтесь, когда вам дурно. Улыбайтесь, когда не хочется.       Учитесь живописи, стихосложению и музыке.       Занимайте кровать Джина, тарелку Джина, кружку Джина, тетради Джина, будто своего у вас нет.       Джин сглотнул.       — А что у тебя? Ты пройдешь прослушивание? — негромко спросил он.       Забывшийся в своих дрязгах, он даже не спросил Кила о его самочувствии.       — Я? Да, наверное. — Кил нахмурился.       — Наверное?       — Пройду. Скорее всего, — сказал он и отвел взгляд. — Не знаю.       — Ты что-то хотел сказать?       — Нет. Забудь.       Джин сжал челюсть.       — Скажи, пожалуйста.       Кил вынул руки из карманов и сплел пальцы. Вопреки слухам, они не были сломаны. Длинные и кривые с рождения, с обгрызанными ногтями.       — Диг был сегодня на репетиции.       Джин почувствовал, как его сердце обращается в камень.       Он догадывался, о чем Кил хотел поговорить.       — И что?       — А потом он говорил со мной, — сказал Кил так тихо, что его голос слился со школьной суматохой.       — Вы говорили обо мне?       — Нет. Обо мне.       Что?       Джин сжал свою щиколотку до побелевших костяшек.       — И что же?       — Я в классе Дигу, — прошептал Кил.       Сердце пропустило удар. Коридор, в котором они находились, больше не походил на коридор. Ветер ворвался в окна и играл с их волосами. Или, может, он все время их трепал, но Джин задумался об этом только сейчас, когда перестал дышать.       — Ты этого заслуживаешь, — только и сказал он.       Кил непонятливо на него посмотрел.       — Ты заслуживаешь этого больше, я понятия не имею, почему он…       — Нет, заткнись, — добавил Джин, придвинувшись поближе. Кил ниже, но шире в плечах, его трудно обхватить руками. Джин положил руки на его плечи и Кил поддался вперед. — Ты очень талантливый. Сейчас или потом, тебя бы заметили, так какая разница? И я постараюсь еще потягаться с дедом. Тогда мы будем вдвоем.       — Но теперь мы будем реже видеться, — тихо заметил Кил.       И то верно. Дигу принадлежало отдельное крыло, которое было отведено исключительно под нужды его подопечных. В нем располагались мастерские для художников и лаборатории для химиков, спальни и собственные повара. Только изредка они спускались в мир обыкновенных людей.       — Актовый зал, — улыбнулся Джин. — Я буду приходить на ваши репетиции.       Кил долго молчал. А потом выдохнул:       — Точно.