Адажио в миноре

      — Джентльмены, — начал было декан, но запнулся. Затем вытер платком вспотевший лоб. — Прошу прощения, джентльмены, можно чуточку внимания?       Аудитория затихла, и это нехорошая тишина. Взволнованный декан искал взглядом утешения у Олви, преподавателя античной литературы. Тот раздраженно вздернул ладонью, намекая, чтобы поторопился с речью.       Джин не вникал в суть его слов, а только смотрел. Декан был нелеп настолько, что вызывал пылкое умиление. Взрослые без исключения слабы перед подростками, что каждый день ввергают их в испытание равнодушием. «Делайте запредельное, мсье, и я, может быть, обращу на Вас свое внимание».       Подростки никого не щадят.       — Сейчас начнется, — ухмыльнулся Хокуто, старшеклассник, сидящий рядом.       — Начнется что? — спросил Джин как бы невзначай.       — Зырь.       — Как вам всем известно, староста академии покинул нас по причине… — декан сглотнул. — Чрезвычайной. Руководство решило не оттягивать выборы до Рождества и избрало его самостоятельно.       — У нас были выборы?       — У нас был староста?       По аудитории поползли смешки.       Декан нахмурился.       — На этот раз все серьезно. Хочу вам представить Рина Ан…       — Какое имеет значение моя фамилия, — перебил его кто-то.       Все тут же повернули головы к двери. В аудиторию зашел парень, которого Джин видел впервые, и, о, он не был уверен, видел ли он кого-то привлекательнее.       «Рин» был высокого роста и белокур, его волосы едва касались плечей, а шея такая тонкая и длинная, что хотелось обхватить руками. Лицо этого бледного красавца напоминало орлиное: пронзительный взгляд под выдающимися надбровными дугами и изящный рисунок бровей. Джин беззастенчиво любовался им, пока они на секунду не встретились глазами. В груди все сжалось и тогда он опомнился.       — Зовите меня Рин. — Он не говорил, он рявкал, и даже это его не портило. — Я староста школы до конца года. Надеюсь, мы поладим. А если нет, то вам пиз…       Джин был не единственный, кто обомлел. Все ученики, совсем недавно скучающие и летаргически сонные, припадали к его красоте, не слушали, что он говорил, затихли, и это была другая тишина.       Или не все?       — Че за тип? — хмыкнул Хокуто. — Я его не знаю.       — Не нужно было прогуливать, — поддел его Джин.       — Ой-ой-ой. А кто это? Тот, кто пропускал уроки мсье Олви, чтобы побегать за своим парнем?       — Кил не мой парень.       — А я про Дигу.       — Че?! — Джин замахнулся на него учебником, на что Олви гневно прошипел. — Извините.       — Ну правда, что еще за Рин, — задумался Хок. — Стремный какой-то. Новый ученик? Но если он новый, то почему его в президенты, или я чего-то…       — Я обучался за границей, — вскинул подбородок Рин. — А как только вернулся, мне любезно предложили должность. Болтайте какую угодно ерунду, но так, чтобы я не слышал, договорились?       Он держал себя важно, даже чересчур. Не двигался лишний раз, будто что-то сковывало движения.       Хок присвистнул.       — Что ж, мы разобрались, — вздохнул Олви. — На этом все, мсье декан?       — Да, на этом все, — ответили ему. — Рин, пройдем за мной.       Рин напоследок окинул пронзительным взглядом всех «голов школьного скота» и гордо унесся.       Ну и фифочка.       Олви, рассерженный тем, что его прервали, попытался снова сосредоточить учеников на мертвых римлянах, но никто не слушал. Рин ушел, оставив за собой шлейф разговоров и шепотков. Видно, никто его до этого не знал. Джин бы заговорил с ним после уроков и предложил дружбу, не стой перед ними маленькая деталь: он терпеть не мог старост.       — Внимание. Внимание! — прикрикнул Олви. — Да что с вами такое. Мсье Нанагава, чем это вы занимаетесь?       Тот не упускал шанса сдерзить:       — Гнездованием.       Джин едва сдержал смех. При всей своей безалаберности, Хок всегда поддерживал безупречный порядок на столе. А также имел привычку бесконечно раскладывать и перекладывать принадлежности, чем до безумия раздражал. Книжка, запущенная Джином, разрушила мозаику из четырех других, он восстанавливал ее с особым усердием.       — Хокуто! Пройдите сюда.       — Да вы и отсюда улавливаете все, что я делаю, — усмехнулся Хок.       — Молодой человек, — возмутился Олви. — Я требую, чтобы вы прошли.       Хок не хотел оставлять свою забаву, но послушался. У него хватило чести бросить в Джина укоряющий взгляд.       — Что вы знаете о Катулле? — спросил Олви.       — Он был содомит, — ответил Хок под одобрительное воркование.       Джин приложил ладонь к лицу.       — Справедливо, — подметил Олви, при этом на лице у него читалась высшая степень кипения. — В древности гомосексуальные извращения были обычной практикой.       — Нет, почиталась любовь не между мужчинами, а между мужчиной и мальчиком,       — сказал Хок, глядя в глаза каждому, кто умолкнул при его словах. — Вы все тоже этим промышляете, правда? Так, о чем я. Катулл! Он был не просто содомит, он эпохальный педераст. Он хотел залезть в Марка Аврелия и Бибакула, и так сильно, будто от этого зависела его жизнь, он писал об этом стихи…       — Остепенитесь, молодой человек.       — Это вы должны нам рассказывать! — Всегда, когда Хок приступал к рассказу, он начинал бессмысленно жестикулировать.       Джин пришел к мысли, что его жесты подражают отточенным взмахам дирижера.       — Ну что, мальчики, что мы знаем о Катулле? Служил шутом у Цицерона, любил Лесбию и зад Аврелия… Так он писал: Pedicabo ego vos et irrumabo*, то есть, я засажу вам спереди и сзади, ведь как известно, pedico — вставлять член в чей-нибудь анус, а irrumo — вставлять в рот. Потом он писал: Qui duros nequeunt movere lumbos vos quod milia multa basiorum, то есть, все импотенты и не могущие трястись как надо из-за тыщи поцелуев, то есть ведущие себя как шлюхи. Почему на уроках латыни мы не изучали слово lumbus? Это крутое слово, оно означает движения бедер во время полового акта. Катулл изобрел римскую поэзию. Я считаю это апогеем поэтического слова, лучше ничего не придумали.       — Пошел вон! — взревел Олви.       — Да ладно вам, я стих не закончил читать…       — Вон!!!       — И гнездоваться…       Олви скрутил Хоку ухо и повел к двери. Ученики весело улюлюкали им вслед, даже Джин прикрикнул слова почтения.       Хок читал шестнадцатый стих Катулла.       Академия не была ареной волнующих событий. Таким парням как Хок, одержимым страстью к паясничеству, не было места в выставке высоких манер. От ума у него толика, но такая изощренная, что придавала ему исключительности.       — Как я крут, господи, как силен, как мощны мои лапища! — вопил Хок где-то далеко.       Неиссякаемый источник смеха.       Из любопытства Джин взял одну из книг с его стола и раскрыл. Хок, как ни странно, стирал чернила на учебниках и заполнял их своими записями. Джин прочел одну из них:       «Люблю мальчиков принцев с исключительным вкусом и чувством такта заботящихся о красоте ногтей прежде превратностей судьбы женоподобных и знойных вьюношей у которых не проступают усы чудесно пахнущих джентльменов обгладывающих сочных младенцев барбекю».       И тут же закрыл.       Достаточно с него Хока.       К концу дня Джин совершенно выбился из сил. Вместо ужина он побрел на нижние этажи, надеясь скрыться от чужих глаз. Каменные стены пахли плесенью и гнилью, но он остался. Запах отвлекал от мыслей. Он просто не мог вернуться в комнату, где его не ждал Кил.       Он посмотрел на слабый огонек в фонаре и вздохнул. Возможно, он удачливый. Ему повезло, что он вообще получает образование. И пусть воздух в аудиториях затхлый. И пусть не бывает речей помимо проповеднически-монотонных, провоцирующих такую усталость, что он всегда неминуемо выжат. Ему повезло.       Учиться среди дегенератов бывает весело.       Из череды одинаковых дней только один он пронесет через всю свою жизнь: двенадцатое апреля, коллоквиум у Дигу. Учитель стоял не на кафедре, а, свесив ноги, сидел на одном из столов. Джин зашел в ту аудиторию по ошибке, но, ощутив чарующую силу его голоса, уйти не поспешил. И невольно оказался околдован. Джин был среди студентов, которые были неизбежно прикованы к месту его магнетической речью. Он смаковал движения его рук, удивительным образом обрамляющие рассказ: они расправлялись и опускались как крылья, поддерживали ритм и будто внушали нужную эмоцию.       Никогда ему не приходилось слушать такую вдохновленную, по-настоящему пьянящую речь.       Никогда ему не приходилось переживать слово как экстаз. Он испытал чувство, которому до сих пор не нашел определение. Что-то подобное римляне называли raptus — вознесение над самим собой.       Джин мог в точности повторить все, что слышал.       — Гете совершил ошибку, когда решил не обращаться к опыту алхимиков, — говорил тогда Дигу. — Вдумайтесь, разве могут Фаустом движить низкие и плотские мысли при встрече с Маргаритой? Нет, только научный интерес. У интереса есть имя — гомункулус. Это не просто извращенное понимание деторождения в первобытной алхимии. Курица сносит пустые яйца, пока ее не оплодотворяет петух, так и мужчина носит человека, пользуясь женщиной как сосудом. Получив возможность развиваться в женском организме, сперматозоид увеличивается в размерах и обретает человеческую форму. Фауст хотел изъять у Маргариты то, что не было ни у одного мужчины. Сосуд. За это он поплатился.       Пока он говорил, Джин не разглядел очертаний лица, до такой степени они слились с его слогом, растворились в нем.       Дигу заключил тираду властным жестом и, дрогнув, рассыпалось кольцо студентов, разомкнулись рты и заговорили. Ни один слушатель не остался безучастным. Джин дышал учащенно, кровь в нем кипела, всем своим телом он ощущал бешеный кипучий ритм сердца. Он впивался зубами в губы, чтобы подавить волнение. Оно не ушло. Не уходит до сих пор.       Тот день Джин вспоминал с ехидством. Он был поистине переломным.       Перед тем, как попросить всех разойтись, Дигу обратил на него внимание. Сразу же загорелась вопрошающая искра в его глазах. Вероятно, Джин покраснел от такого испытующего разглядывания, что Дигу поторопился сказать:       — Вы хотите заниматься у меня, юноша? Надо постараться. А пока я понаблюдаю за вами.       Возможно, так он попытался унять его смущение, но Джин больше не терпел снисходительности.       Обычные занятия приносили разочарование. Дигу казался плодом возбужденного воображения. Другие учителя петляли усталой и болезненной походкой, говорили безжизненно и убивали всякое упоение. Где тот голос? Согревающая вибрация?       Не этих людей он ждал с первой минуты пробуждения.       Последние три года Джин учился вопреки. Брал от каждой дисциплины без остатка, подогревал обсуждения с преподавателями, сталкивал аргументы как удары. Наконец Дигу его заметил к началу семестра и определил в свой класс биологии, но больше не замечал.       Веки потяжелели. Он прислонился к стене и уснул.       Джин проснулся, когда фонарь совсем потух. Стоял жуткий холод — он даже видел свое дыхание, вырывающееся изо рта. Пальцы окоченели и не слушались. Он бросился на кухню, замерзший и голодный. Все давно ушли спать, поэтому Джин, совсем не торопясь, ел булку с сыром и грелся перед очагом.       Вдруг он услышал приближающиеся к нему шаги.       Это оказался Хок. Бледный, в пижаме. Был будто пьяный, у него заплетались ноги. Он подошел к Джину совсем близко, но, будто не заметив, прошел мимо. Джин остался сидеть тихо.       Хок спустился в погреб и вернулся с маленькой бутылкой какой-то гадости. Когда откупорил пробку, отвратительный запах разнесся по комнате. Джин поморщился, а Хок, даже не отпрянув, принялся жадно глотать прямо из горлышка.       Джин остался наблюдать за ним почти четверть часа. Хок так и не заметил его присутствие. Опустошив всю бутылку, он спустился за второй. Хмель ушла, он стал двигаться чуть проворнее и уже не спотыкался. Это было лекарство? Неужели он ходил сюда каждую ночь? Джин даже не знал, что у них есть погреб.       Он пробрался к двери, когда Хок ушел, и беспокойно смотрел, как его тощая фигура исчезала в темноте.       А затем поспешил в свою комнату, забрался под одеяло и попытался уснуть.       Уснуть не получилось.       Так он пролежал до самого утра. Глаза болели от давления, суставы ныли, а тревога не уходила.       Как смириться с фактом, что вы Хокуто Нанагава:       Никак.       Появившийся на уроке античной литературы Хок выглядел как обычно. На нем не были ни следа усталости. Джин не мог оторвать от него глаз: постоянно выискивал намеки на последствия вчерашнего.       Ничего не выдавало.       Будто голову пристроили к новому телу.       — Какой ерундой ты занимаешься? — рявкнул Рин так, что сидящие рядом заерзали.       Джин лишь посмеялся.       — В академии много верующих, но еще больше суеверных. Мы каждый вечер относим нашу еду школьному духу, — сказал он, пока наполнял блюдо недоеденными завтраками.       — Школьный дух? Вы смешны. И что он делает? Спасает от Мефистофеля?       Джин не стал отвечать, и никто больше не смел возразить.       — Ладно, иди, кто я такой, чтобы лезть в ваши традиций.       Джин поспешно вышел из столовой и заторопился в подвал. На этот раз он спустился по каменной винтовой лестнице. Его обдувала прохлада. Он жадно глотал чистый запах тины.       Никакого духа. Джин его и не ждал.       Кил не слал ему писем, поэтому Джин решил навестить его на репетиции.       Джин зашел в актовый зал и затерялся во множестве божественных голосов. Юноши репетировали оперу.       — Джин? — знакомая рука коснулась его плеча.       — Кил! — воскликнул Джин и обнял его.       Обнял, стиснув зубы. В голосе Кила читалась грусть и легкое недовольство.       — Как ты? Можешь жить без меня? — съязвил Кил.       — Нет, — Джин зарылся в его волосы и не собирался отпускать.       — И я не могу. Дюре не позволит.       — Всрался мне твой Дюре, — захихикал Джин. — Выпроси выходной. Съездим в город, пойдем в кафе, и ты расскажешь мне все-все-все.       — Не знаю, получится ли, — сказал Кил. — Но постараюсь.       Джин рассмотрел его руки. Они выглядели хуже, чем обычно, кожа на пальцах облезла и слезала лоскутами.       Но он больше не прятал их от чужих глаз.       — Дюре говорил, что это красиво, — начал оправдываться Кил. — Это показывает, как много я тружусь.       — Это правда, — прошептал Джин. — Я приду на постановку.       — Ты никогда не ходишь на наши постановки.       — А теперь буду. Назло.       Джин ненавидел театр. Ненавидел скрипку за то, что она сделала с красивыми руками Кила, но, видя его воодушевление и любовь, он смирился.       — Мне нужно идти, — выдохнул Кил. — Потом мы обязательно пойдем в кафе, как ты обещал.       — Конечно, — улыбнулся Джин.       Кил нырнул в оркестровую яму.       Когда-то Джин смотрел на него с верхнего помоста сцены. Он мог по натягивающейся ткани на груди видеть каждый неровный вдох. Кил дышал музыкой. Джин ненавидел театр, но был рад видеть Кила в его лучшем амплуа. Джин не думал уговаривать его уйти из оркестра, не думал спасать.       Спасать от Мефистофеля.       Почему он это вспомнил?       Вдруг актовый зал заполнило расходящееся глиссандо фортепиано. Джин обернулся и увидел юношу с преподавателем, которые играли в четыре руки.       — Не выдерживаешь пауз, — сказал учитель с придыханием. — Сейчас покажу как надо.       С той минуты, как юноша отнял пальцы, прибавилось будто еще — пятьдесят два слушающихся друг друга пальчиков. Джин узнал почерк. Это Жиль Дюре своей сноровкой заменил оркестр.       Он никогда не встречался с Дюре, только слышал о нем.       Учитель перестал играть симфоническую поэму и начал импровизировать. Сначала Джин не разобрал звучание, но потом понял — он аккомпанировал суматохе. Царившая в актовом зале, она послужила верхним аккордом пьесы, развернувшейся прямо сейчас.       У него возникла мысль.       — Мсье?       Дюре не услышал.       — Мсье!       Дюре перестал играть.       — Я могу вам чем-то помочь? — спросил он, не повернув головы.       Джин сжал ворот рубашки. При каждом вдохе в груди трепетало нехорошее чувство.       — Я пришел на прослушивание.