Haptophobia

      Утро началось с белых и чёрных клавиш коричневого фортепиано. Хёнджину очень нравится играть. Нравится слышать звуки, вырывающиеся, кажется, не из инструмента, а из самых глубин его души. Лёгкие звуки, словно пушинки, взлетают высоко, сливаясь друг с другом в созвучную мелодию. Но больше всего завораживает то, что это творит он и никакая волшебная палочка здесь совершенно не нужна. Насколько это потрясающе, что из-под пальцев человека может выходить мелодия… Хёнджин сидит с идеально ровной спиной, длинные пряди светлых волос заправлены за уши, он слегка покачивается и погружается в мелодию. Его педагог сидит рядом и невольно заслушивается, забывая о том, что учитель здесь он: Хван играет не просто талантливо, он играет со всей душой. И через музыку видно всё то время, что он потратил на практику. Все учителя очень любят Джинни, потому что он не похож на тех избалованных детишек богатых родителей, он очень вежливый и никогда не пытается показать, что по статусу выше. Хёнджин ведёт себя со всей изысканностью и утончённостью, с юным аристократизмом, но сквозь это пробиваются ребяческие повадки и его собственный характер. Джинни воспитывали с самого детства в очень жёстких условиях, но невозможно полностью убить личность, она всё равно проявится, когда последует этому толчок. Переезд в Корею и знакомство с новыми людьми стали для Хёнджина этим самым толчком. Он не хочет больше притворяться и именно поэтому набирает номер Бан Кристофера Чана, чтобы сообщить тому, что он согласен попробовать себя в роли андеграундного рэпера.       Хван не очень представляет, как будет выглядеть на сцене со всей его утончённостью и мягкостью, но определённо точно знает, что попятную он уже не даст. Будет вести двойную жизнь, как та Ханна Монтана, потому что друзья открыли ему глаза на то, что он действительно больше похож на бездушную тень своих родителей, и больше Джинни этого ощущать не хочет.

***

      Хёнджин подходит к зданию старой школы искусств, как и сказал Чан. Только пока ни Чана, ни Хана на горизонте нет. У Хвана тревожно стучит сердце и неприятно сводит желудок, а кажется, скоро и потряхивать начнёт. Хёнджин находится здесь, перенеся занятие с учителем, а для матери на французском, поэтому чувствовал себя очень тревожно, зная чрезмерную опеку его матери и то, что она точно узнает, где он был. И вот вроде бы Джинни плевать на то, что она узнает, он же уже взрослый, вроде бы, и сможет противостоять. Но организм так не считает. Тревожность на уровне экзамена…       Рядом раздался рёв мотоцикла — Чан и Джисон подъехали и почти не опоздали. — Джинни! — Крис пристегнул шлем и направился к Хёнджину, приветливо улыбаясь.       Чего не скажешь о Хане: тот, увидев Хвана, застыл и стоит с шокированным лицом, обрабатывая информацию. — Мы не сработаемся, пойдём, Крис, — первое, что сказал Хани, когда подошёл ближе.       Только сейчас Хёнджин узнал того парня, которого он спас не так давно, ну, спас — это громко сказано, но он точно помог. — Это ещё почему? — Крис понимает, почему Хан делает такие выводы, но хочет всё же выслушать его. — Мы из разных миров, Чан. Одно его пальто стоит, как весь мой гардероб, ты что, не понимаешь? — Хан смешно щурится, когда говорит всё это, но звучит он очень убедительно. — Давайте зайдём в студию, там поговорим спокойно и решим, кто кому подходит или не подходит, — последнее слово за Баном.       Ребята направились к зданию. Хан всю дорогу презрительно поглядывал на Хвана, он и правда не может понять, о чём думает Чан. Этот парень выглядит, как чёртова картина, он одет, как будто сбежал с недели моды в Милане, а это милое личико, утончённая фигура и нежный голос. Чем вообще думает Бан? Неужели он настолько отчаялся, что идёт на такие меры?       Когда все трое зашли в студию, вот тогда Хёнджин почувствовал неловкость. Он сидит в пальто от Dior на обшарпанной табуретке, среди оббитых стен и склеенного окна. Зато техника здесь явно не такая старая, парни сильно потратились. — Я чувствую себя каким-то королём, нужно было скромнее одеться, простите, если приношу дискомфорт, — Хёнджин начал очень нервничать, Чан показался хорошим человеком, но непонятно чего от него ждать без Минхо. — А я себя бомжом, ничего же, не жалуюсь, — пробурчал Джисон и потянулся за наушниками, чтобы распутать провода. — Так, Хани, не паясничай. А ты, Хван, прекрати так формально общаться, этот идиот вообще тебя младше. И прекрати колупать стул! Он и так на честном слове держится, — Чан попытался разрядить обстановку, но Хан и Хёнджин лишь странно переглянулись. — В общем, я написал текст, поэтому хочу его вам зачитать, — Хёнджин был очень уверен в своей лирике, когда шёл на это «собеседование», но под пристальным взглядом двух продюсеров теперь вообще ни в чём не уверен. — Хани, пожалуйста, не делай выводов раньше времени, — тихо сказал Бан после его многозначного хмыка и кивнул Хёнджину. — Моя жизнь висит на краю пропасти. Я иду по тёмному туннелю, Противостоя этому суровому и жестокому дню. Мой школьный коридор исчезает, а появляется неизвестный мне путь, Где я, как полный неудачник, Я стою без карты и не знаю, верное ли это направление. Ради успеха нужно пройти через неудачи, Так что я нарываюсь на боль. Блуждаю вокруг, сложив измождённые страстными желаниями крылья. Никому нет дела до меня. Всем плевать, есть только холодное «Оставь свои глупые мечты». Эти слова звенят в голове, усиливая моё отчаяние. Вместе с теми, кто рядом, я закрываюсь руками от надежды в небе. Я молюсь, чтобы устоять И спастись от недобрых взглядов. Вокруг болтают, чокнулся я ещё или нет: «Станешь чьим-то посмешищем, бросай свои попытки стать певцом». Я толкаю себя вперёд, мимо этих разговоров. (Stray kids - hellevator Вырезки).       Хёнджин писал эту лирику, думая о том, что ему запретят заниматься тем, что ему нравится. С самого детства ему указывали, что делать, и сейчас он окончательно устал. Хан сидит на стуле, слегка покачиваясь, и выглядит очень удивлённо. — Над читкой ещё можно поработать, некоторые слоги проглатываешь и произносишь нечётко, — Джисон задумался, крутя шнур в руках, — лирика прекрасна и по смыслу, и по своей составляющей. Если это то, что у тебя на душе, то, может, мы и сработаемся.       Хёнджин просиял, он сам не знает почему, но похвала от Хана казалась ему важнее, чем лестные слова от Кристофера. — Соглашусь с Ханом, с этим текстом можно работать, — Чан загадочно улыбнулся, — если ты согласишься вступить в нашу команду, то, думаю, будет символично, если мы выступим с чем-то новеньким. — Попробуешь с нами? — спросил, улыбнувшись, Хан.       Хёнджин часто замотал головой, на что Крис по-отцовски засмеялся. — Подсаживайся к нам, поработаем над трэком. Юта пригласил нас в пятницу — у тебя не так уж и много времени, Хван, — Чан надел наушники и включил компьютер, на что тот опасно зашумел. — И нужно что-то сделать с твоим внешним видом — вот это, — Хан покрутил пальцем возле Джинни, — никуда не годится, разве что на приём к Елизавете, но увы, здесь только пауки.       Парни работали все вместе, попутно разговаривая и узнавая друг друга лучше. Хёнджин и Джисон совершенно изменили мнение друг о друге, но общались всё равно с некой осторожностью, но Чан уверен, что это пройдёт.       Ребят отвлёк от работы звук из соседней комнаты, и Чан, посмотрев на дверь, сразу же объяснил, что это Чонин пришёл позаниматься. После этой фразы он опять уткнулся в монитор, но только на секунду, потом он вскочил со стула и побежал в тренировочный зал. А Джисон и Джинни следом за ним. — Ли Чонин! — проревел Чан на весь зал, а младший в шоке остановил музыку. — У тебя ещё вчера температура под сорок была. Ты какого дьявола тут делаешь?       Чонин долго стоял и пытался понять, что ему вообще на это нужно ответить. — Мне стало лучше, и конкурс скоро… А вообще, какое тебе дело? — Чонин правда недоумевает, почему старший постоянно вмешивается в его дела. — Ты мне никто, что хочу, то и делаю, хоть умру в этом зале. — Вот и умирай! Если тебе плевать на своё здоровье, — Чан сорвался на крик и направился к закрытой двери, агрессивно дёргая ручку, а Чонин сжался и сильно зажмурился от этих действий. — Что за хрень? — Кристофер дёргает за ручку, а та не открывается. — Может, щеколду заклинило? — предположил Чонин и подошёл к Бану. — В том-то и дело, что здесь дверь не закрывалась даже…       Секунда раздумий, и пазл в голове Чана сложился в очень интересную картину, картину о двух суицидниках. — Хан Джисон! Я тебя укокошу, немедленно открой эту чертову дверь! Ты мне ребёнка испугаешь, — Чан агрессивно стучит в дверь, но за ней — тишина. — Ты сам сейчас ребёнка пугаешь, хён, — послышался тихий голос с другого конца танцевального зала.       Кристофер обернулся и увидел Чонина, сидящего на полу: он обнял колени руками и положил сверху подбородок. Младший смотрит так жалобно, что Чан себя ублюдком почувствовал, самым настоящим.       Бан медленно подошёл и сел рядом, спустя пару секунд он вытянул левую ладошку Чонина и взял в свою руку, с поцарапанной тыльной стороной, всё так же молча. — Скажи хоть что-нибудь, — тихо, словно с ними кто-то есть, прошептал Чонин, и кажется, что тот уже еле-еле сдерживает слёзы. — Что я должен тебе сказать? Мне кажется, ты и так всё знаешь, Нини. — Не люблю, когда меня так называют, и ты знаешь об этом, — ворчит Чонин и лишь крепче сжимает большую ладонь Чана. — Ай-я-яй, Нини, никакого уважения к старшим, а где формальное общение? — Чан по-доброму посмеялся, и в зале опять появилась неловкая тишина. Внутри Чана происходит такое сражение, что все битвы мира могут позавидовать. И побеждает в Бан Кристофер Чане любовь. Любовь слепа, а сумасшествие водит её за руку по дороге из здравого смысла. — Я не считаю тебя ребёнком, — голос Чана оборвался на последнем слове, но никто не придал этому значения. — Что? — И я принимаю твои чувства, — Чан только что в открытую дал знать, что слышал недавнюю истерику младшего. — И многое ты ещё слышал? — Чонин подумал, что лучшая защита — нападение. — Да, я люблю наблюдать за тем, как ты танцуешь, — Чан решил сжечь все мосты. — Ты же понимаешь, что это вторжение в личное пространство? — И это единственное, что тебя волнует в моей фразе? — Чан глупо отвечает вопросом на вопрос. — Ты же не имел в виду то, о чём я подумал? — Чонин точно спит. — Я не могу знать, о чём ты подумал. — Тебе не кажется, что этот разговор лишён любого здравого смысла и нормальной логической цепочки?       Чан не отвечает, он лишь делает то, о чём точно пожалеет: он наклоняется к Чонину и целует его. Это не похоже на поцелуй, скорее детское, но очень трепетное прикосновение губ к губам. Они так задержались на пару секунд, но за пару этих секунд Чонин успел взлететь до небес и упасть на землю. Он не верит, что это происходит, ищет подвох. Чан понял, что нужно отстраняться, когда Чонин неумело ткнулся своими губами ближе к его собственным, желая более взрослого касания. — Хён, — шумно выдохнул Чонин.       И это «хён» вернуло того на место. Он хён, Чонину пятнадцать. Что он только что натворил? — Прости, прости, пожалуйста, — Крис отпускает ладонь младшего и кидается к двери, которая, к слову, уже давно открыта: видимо, Джисон устал её держать.       Чан вылетел за дверь, всей сущностью себя ненавидя и чувствуя себя дико виноватым перед младшим и перед Минхо. Он обещал. Обещал не только ему, но и себе. — Хён? — спросил Чонин в пустоту, совсем путаясь в себе и в окружающих его людях.       Чан давно не курил, но сейчас он не видит другого способа успокоиться. Зайдя за угол здания, он достал пачку тонких сигарет и, облокотившись на стену, закурил, пустив клубы дыма. — Какой же я идиот, — шепчет Чан, думая о том, что он сделал и почему. Он же ещё и ушёл после этого. — Хён? — Чан подпрыгнул на месте и, увидев Чонина, чуть не уронил сигарету.       Кристофер устало потёр глаза и прямо сейчас, смотря на Чонина, его Чонина, понял, что он запутался. Крис не понимает, чего хочет он, а что он себе запрещает, что ожидает от него Минхо и что правильно. Чан запутался и не знает, что теперь со всем этим делать. — Хён, не нужно, пожалуйста, — тихо прошептал Чонин и, подойдя ближе, забрал дымящуюся сигарету. Ли потушил её и выкинул в мусорку рядом. — Ты только на выступление приди, пожалуйста. Я буду ждать тебя и искать среди людей, — младший понуро опустил голову и, последний раз посмотрев на Чана, пошёл вперёд.       Чонин знает, чего хочет, и сегодня Чан показал, что они хотят одного и того же. Младший будет бороться, ведь возраст — это так глупо, если они любят друг друга. Любовь не карается законом. Карается вышедшая за рамки дозволенного, опошлённая любовь. — Если мы не будем делать ничего такого, то никто не пострадает, ведь так? Мы просто будем рядом, — Чонин плетётся домой и размышляет в слух, думая, что если Чан не может сделать первый шаг, то сам Чонин запрыгнет к нему на руки и они сделают этот шаг вместе.       Чан, оставшись наедине с собой, набирает номер Хана, обещая его убить и назначая встречу на другой день, чтобы поработать над песней.

***

      Хёнджин приходит домой в приподнятом настроении. Он подружился с Ханом, конечно, он определённо точно не избавится от его подколок, но уже что-то. После того, как они закрыли Чана с Чонином, Джисон предложил немного поработать над песней, а потом пойти домой. Хан и Хёнджин в процессе работы поняли, что у них много общих тем для разговора и в принципе много общего. — Молодой человек, потрудитесь объясниться, где ты был? — мама Хёнджина встретила его на пороге, гневно уперев руки в бока. — Я гулял. — Гулял? — Гулял, — Хван расслаблено развязывает шнурки. — И с каких пор ты можешь гулять? — Смею предположить, что с тех пор, как родился, — Хёнджина всё это начинает бесить. Правду говорят, что однажды почувствовав свободу, ты больше никогда от неё не откажешься. — Хван Хёнджин! Что ты себе позволяешь, не смей мне перечить. Лучше извинись и иди в комнату делать уроки, у тебя завтра зачёт. — Извини, что немного отдохнул от бесконечного внимания. Я больше не буду отдыхать, — Хёнджин, естественно, говорил это с нотками иронии. — Вот и прекрасно, пусть впредь будет так и дальше, — мама Хвана направилась на кухню, оставив Хёнджина в немом шоке.       Джинни, зайдя в комнату, первым делом сел за ноутбук, чтобы установить программы для работы с песнями. Он наплевал на зачёт, потому что личное желание кажется чем-то наиболее важным, по крайней мере сейчас.       Взрослые могут только осуждать, осуждать и тыкать в ошибки. Только они не помнят, что тоже когда-то были всего лишь детьми, всего лишь подростками. Потерянные дети повсюду, и не важно — с родителями они или без них.

***

      Феликс уже пять минут стоит за дверью в кабинет отца и не решается постучать. Вот он заносит кулак, но он опускается под стук сердца в ушах. Феликса уже тошнит, колени трясутся, а во рту так сухо, что кажется, что он не сможет сказать и слова. — Заходи! Чего там скребёшься? — послышался голос из-за двери, и Феликс передумал заходить: по голосу слышно, что отец пьян.       Феликс медленно открыл дверь и осторожно вошёл. — Отец, мы можем поговорить? — голос младшего Ли так трясётся, что он не может контролировать свой низкий голос. — Ну заходи, садись, — отец Феликса сидел, закинув ноги на стол, и крутил в руках стакан с виски.       Ли прошёл на подкашивающихся ногах, и ему стало страшно настолько, что кажется, что его желудок сейчас вывернется наизнанку. — О чём же ты хотел поговорить? Пробухал все деньги или шмотки нужны? — Я хотел поговорить о Хан Джисоне. Твои люди вымогают у него деньги, но откуда у школьника первого класса старшей школы может быть такая сумма? — Феликс ковыряет угол стула и обламывает и так короткие ногти на руках. — Не думал, что тебя могут интересовать такие люди. Почему ты за него переживаешь? Вы спите? — отец посмотрел на сына с таким презрением, что Феликс поёжился. — Вовсе нет, мы просто дружим… — Знаю я вашу гейскую дружбу, — Минхёк очень громко поставил стакан с алкоголем на стол, — знаешь… более сильные всегда пожирают слабых. Ханы тоже были сильными, но сейчас ослабли. А хищники убивают слабых, раздирают на кусочки и съедают. Знаешь, сын, жизнь вообще несправедлива.       Феликс поглядывает на дверь, думая, как ему сбежать, он не смотрит на отца, понимая, что это ещё страшнее. — Выпей, — Минхёк сунул Феликсу стакан, на что тот помотал головой, — ты как баба! Только и можешь ныть и плакаться своим ненормальным друзьям.       Младший давно не чувствует пальцев, потому что вцепился пальцами в края стула, всё ещё думая, как сбежать, и в миллионный раз жалея, что он находится здесь.       Минхёк резко поднялся с бокалом в руке и обошёл стол, встав перед Феликсом. — Выглядишь, как перепуганный кролик, так же жалко, — старший Ли посмотрел на Ликса с презрением, — мне аж мерзко от тебя, тварь, ничто иное. Ненавижу детей. А ещё больше тебя. Из-за тебя я остался без жены. Ты паразит, живущий за мой счёт, но всё, что ты умеешь — ноги раздвигать перед нужными людьми, как потаскуха. Думаешь, я этого не знаю? — Это не так, — голос Феликса не слушается его, и выходит какой-то непонятный сдавленный звук.       Ослабевшие от хмеля пальцы Минхёка отпустили стакан, и он с характерным звоном ударился об пол, разбиваясь на мелкие осколки. Феликс, и так напуганный до предела, подпрыгнул, а после чего его накрыла мелкая дрожь, которая стала бить по всему телу. — Прибери здесь, щенок.       Феликсу повторять не нужно, он на трясущихся ногах опустился на пол и стал собирать осколки, которые по неосторожности трясущихся рук наносят порезы, тёмная кровь капает на пол, смешиваясь со стеклом. Ли-младший делает всё, что возможно, только бы сдержать слёзы и подкатывающую истерику, только бы не разозлить монстра ещё сильнее. — Ничего не можешь сделать! Как только у такого человека, как я, мог родиться такой слабак, как ты. Тебя сожрут в этом мире, миленькие и добренькие мальчики потаскухи в наше время никому не нужны, — Минхёк замахнулся и толкнул Феликса назад, после чего, даже не оборачиваясь, покинул кабинет. — Пусть Хан даже не надеется, что через постель с тобой сможет замять долг отца, — крикнул он на последок.       Эту фразу Феликс слышит как в тумане, потому что удар пришёлся ровно об угол стола. Он рассёк бровь, а руки упёрлись в крошку из стекла, перед глазами тёмные пятна. — Я так больше не могу, — тихо шепчет Феликс, сидя на полу, оперевшись плечом о стол. Он крутит в руках острый осколок от стакана, и в голове его проносится мысль о том, что вот сейчас всё может закончиться.       Феликс смотрит на своё бледное запястье, увитое венами, и в сотый раз шепчет, что теперь всё будет хорошо. Сейчас всё закончится. Боли больше не будет.       Судьба решила иначе.       Звонок с вибрацией в кармане, и Феликс видит любимого человека на фотографии контакта. — Умоляю, забери меня отсюда, — Ли не уверен, что Чанбин вообще может что-то понять, — или я умру здесь. — Я уже еду, солнце, потерпи чуть-чуть и собери самые необходимые вещи.

***

      Уже спустя пятнадцать минут Феликс утыкается носом в воротник тёплой куртки Чанбина и бьётся в дикой истерике. — Всё будет хорошо, я обещаю тебе, — у Со трясутся руки, он правда не понимает, что ему сейчас нужно делать и говорить. Но одно он знает точно: Феликс сюда больше не вернётся. — Поехали в больницу, ты весь в крови и тебе нужно успокоительное.       Ли не сопротивляется. У него в голове все как в немом кино:       Чанбин несёт его на руках в приёмный покой.       Что-то долго объясняет врачу.       Ему вкалывают успокоительное.       А дальше темнота.

***

      Феликс проснулся глубокой ночью, которая уже переходила в утро. Он очень сильно испугался, но объятия Чанбина, которые тут же стали крепче, его успокоили. — Всё хорошо, я рядом, не переживай, — поцелуй в висок, — я обещаю, что больше не дам тебя в обиду, — поцелуй в щёку, — ты немного повредил руки, бровь зашивать не нужно, — лёгкий поцелуй в губы. — Спасибо, — тихо шепчет Феликс, и по его щеке стекает слеза. — Не переживай, солнце, мы завтра обязательно поговорим, а пока спи.       Чанбин сел, взял Феликса на руки, как самое важное сокровище в его жизни, и стал покачивать на руках хрупкое тело, тихо убаюкивая. Феликс положил голову на плечо Со и поджал забинтованную руку.       Завтра их ждёт сложный разговор, Чанбину нужно многое прояснить. Со чувствует тихое сопение и осыпает лицо Ли поцелуями. Что могло произойти, что его маленькое солнышко чуть не вскрыло вены? Феликс мог этого не помнить, но на момент звонка Чанбина первый глубокий порез был нанесён. — А если бы я не успел, малыш? — тихо шепчет Чанбин и устало закрывает глаза. Этой ночью он не спал, он сторожил сон Феликса, он следил за каждым его вдохом, за каждым выдохом, вслушивался в каждый шорох.       Ему страшно, но как тогда страшно Феликсу?       Пока их двое, уже будет легче. Пока их двое, они всё преодолеют.